Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Поднявшись на ноги, и повернувшись спиной к Жилю, он начал бесцельно сбивать листья с куста алоэ.

— Зовут меня Луша... Луша Виктор, —сделал он ударение на последних слогах, словно думал этим придать особенное изящество своему имени.

— Моя фамилия —де Бурбарре, Жиль де Бурбарре — сказал молодой человек.

Парень поглядел на него через плечо:

— А, так вы дворянин? — сконфуженно пробормотал он.

II

День их первого пребывания на острове подходил к концу. Быстро, как всегда под экватором, надвигалась ночь. Жиль и Виктор окончили свой скудный ужин, как и утром, из нескольких моллюсков, вынутых из раковин,проглоченных сырымиислучайно попавшимися по дороге плодами, в питательных качествах которых и во внешней виде им некогда было разбираться. Зато здесь, у их ног было самое ценное, их первая находка на этом острове —небольшой ручеек пресной воды, что-то болтавший на своем непонятном языке и бежавший к морю в узком каменистом ложе среди лиан, в виде свода его покрывавших.

Каким желанным он показался им, целый день ничего не пившим, кроме либо слишком сладкого, либо острого сока попадавшихся на пути плодов! С каким чисто животным чувством наслаждения, с каким криком восторга они, ничком растянувшись на берегу его, прильнули к его кристально чистым, холодным струям и вдосталь напились его оживляющей влаги.

Утолив жажду и освежившись, они спустились с горы тем же путем, каким пришли, до самого берега. Теперь при приближении ночи, сам собою являлся вопрос, где ее провести.

Жиль предложил переночевать в ветвях какого ни будь дерева, но его товарищ с нескрываемой иронией отнесся к подобному плану.

—Почему же тогда не на голых камнях или не на волнах как-нибудь устроиться?.. Я лично ловкостью гориллы не обладаю, — заявил Виктор.

Осмотревшись кругом, он вытащил из кармана брюк по счастью сохранившийся у него большой нож немедленно принялся срезать наиболее мягкие и гибкие ветви деревьев, связывая их лианами. В нисколько минут под его ловкими руками было готово подобие шалаша из листьев.

Небо окончательно потемнело тем временем надвинулась темная ночь, лишь слегка озаряемаянесколькими крупными тропическими звездами. Так как за весь день и весь свой путь потерпевшие крушение не заметили ни одного дикого зверя, даивообще, кроме барана, не видели ни одного четвероногого и с наступлением ночи не слышно было ни одного подозрительного шороха или звука в лесу, — они безвсякого опасения улеглись на свое лиственное ложе под самодельной крышей и долго вполголоса говорили, строя планы, в которые сами, впрочем, мало верили. Ужас их положения был столь велик, что они сознательно еще не могли с ним примириться и отрешиться от всякой надежды.

Временами, когда им самим казалась она слишком несбыточной, фантастичнойили, когда кто ни будь из них обмолвливался явной несуразностью, они умолкали довольно на долго. Виктор с нескрываемой злобой и ожесточением порой разражался целым потоком грубых богохульств, иногда, наоборот, бормотал молитвы, словно громадный шмель в сетке.

Жилю вдруг вздумалось спросить его, соответствовало ли его происхождение той карьера моряка, на которую он обрек себя, по его словам, в продолжение целого ряда лет.

— Мое происхождение? — переспросил тот, сначала не поняв вопроса.

— Да. Я хочу сказать, вы родились на берегу моря? — пояснил Жиль.

— Да, понимаю. Такие люди чаще всего делаются моряками, хотите вы сказать. Нет, — сказал он, —богаты мы, правда, никогда не были, ну а кусок хлеба всегда имели и жили мы, как все порядочные люди! Да, как порядочные люди, — повторил он еще раз грубо ироническим тоном.

Жиль своим вопросом, очевидно, затронул какое-то очень чувствительное место в его миросозерцании.

— Если хотите знать, я из Амьбена родом. Это, ведь, не приморский город. С другой стороны, пожалуй, и приморский там Сома, а в нее заходят и океанские купцы, и угольщики. Их старые посудины всегда стоят ошвартованными у моста Барабан. А родился я в предместье Сен-Ле, в одном ветхом домике... Он еще окнами выходит на плотину, а между ставнями его ниша с небольшой статуей; теперь вот не припомню, что она изображает. Ну, словом, в номере 16-бис дома по улице Флаттер. Знаете, где это?

— Нет, — ответил Жиль и в виде извинения прибавил:

— Я, знаете, в жизни своей никогда не бывал в Амьене.

— И чего я-то, в самом деле? — с удивлением продолжал малый.

— Ну, тем хуже для вас. А всё-таки, знаете, любопытный город! Мои родители работали в столярной мастерской. То есть, конечно, один отец, я хочу сказать. А мать... да таких теперь, пожалуй, уж не сыщешь, —мать одним делом занята была: детей рожала. Ведь четверо сыновей да трое дочерей, — не шутка. Я был вторым по счету, старшей была сестра Луиза. Надо прямо сказать не видал я в детстве старухи иначе, как на сносях или с грудным ребенком. А всё-таки славная была старуха! Бывало, оплеухи словно дождь какой на ребятишек сыпала, а за каждого из нас убить бы себя с радостью дала!..

— Ну, а собственно морская то жизнь? — спросил Жиль. — Ведь, вы далеко от неё были.

— Сейчас доскажу, — кивнув головой, ответил парень. — Подождите.

Помолчав немного, он, наставительным тоном продолжал.

— Всякому свое место предназначено на свете. С морским делом все равно, как с железом. Кто с ним с детства возится, будьте уверены, не миновать тому стать слесарем... Если бы вы, когда ни будь| побывали в Амьене, вы могли бы сами видеть то что там называется маленькой Венецией: это как раз в нижней части квартала нашего, Сен-Ле. Представьте себе вместо улиц тихие каналы, а по берегам стены фабрик и красилен. Стены так прямо из воды и торчат. А вода в каналах прелюбопытная — вся радужная, вот как мыльные пузыри, что выдувают ребята! Это, понимаешь, все химические отбросы плавают. Да! А мне что? Я целыми днями болтался в этой грязи! да кораблики пускал, вернее сказать, какие-нибудьстарые доски, заостренный спереди с клочком тряпки вместо паруса. Вот это занятияи привело меня туда, где мы теперь лежим!..

Он с сожалением пожал плечами, глубоко вздохнул и почесал за ухом.

На несколько минут замолчал.

— Ну, и наконец, в один прекрасный день пошли юнгой на корабль? — прервал со вниманием слушавший этот безыскусственныйрассказ Жиль, желая вызвать его на дальнейшую откровенность.

— Нет.