Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Уолтер сидел на постели, расшнуровывая ботинки. Он спрашивал себя, зачем он не вернулся домой тремя часами раньше, зачем он вообще поехал. Он ненавидел толпу, от алкоголя ему делалось плохо, спертый воздух, чад и табачный дым в ресторане действовали на него как яд. Он страдал бесцельно; если не считать тех болезненно раздражающих мгновений в такси, за весь вечер он ни разу не оставался наедине с Люси. Часы, проведенные с ней, были часами скуки и нетерпения – бесконечно долгой, медленной пыткой. Пытка желанием и ревностью была тем более жестокой, что к ней прибавлялось сознание собственной виновности. Каждая минута, проведенная у Сбизы, каждая минута среди революционеров оттягивала исполнение его желаний и обостряла чувство стыда, потому что она обостряла страдания Марджори. Было больше трех часов, когда они, наконец, вышли из клуба. Может быть, она отошлет Спэндрелла и позволит Уолтеру проводить ее домой? Он посмотрел на нее красноречивым взглядом. Он желал. Он требовал.

– У меня дома есть сандвичи и вино, – сказала Люси, когда они вышли на улицу.

– Приятно слышать, – сказал Спэндрелл.

– Едемте с нами, Уолтер, милый. – Она взяла его руку, она нежно пожала ее.

Уолтер покачал головой.

– Мне пора домой.

Если бы страдание могло убивать, он свалился бы мертвый тут же, на улице.

– Но вы не имеете права покидать нас теперь, – протестовала она, – теперь, когда вы зашли так далеко, вы должны быть с нами до конца. Едемте. – Она потянула его за руку.

– Нет, нет. – Но она сказала правду. Теперь все равно: более несчастной Марджори не станет. «Если бы ее не было, – подумал он, – если бы она умерла – преждевременные роды, заражение крови…»

Спэндрелл посмотрел на часы.

– Половина четвертого. Сейчас начнется агония. – Уолтер с ужасом слушал: что, этот человек читает его мысли? – Munie des conforts de notre sainte religion[28]. Ваше место у смертного одра, Уолтер. Не оставляйте ночь умирать в одиночестве, как собаку в канаве.

«Как собаку в канаве». Эти ужасные слова звучали для него приговором.

– Я должен идти.

Теперь, с опозданием на три часа, он был тверд. Он ушел. На Оксфорд-стрит он взял такси. Надеясь (напрасно – он это знал), что ему удастся незаметно проникнуть в дом, он расплатился с шофером у станции Чок-Фарм и прошел пешком последние двести шагов до двери дома, в котором они с Марджори занимали два верхних этажа. Он на цыпочках поднялся по лестнице, он открыл дверь с предосторожностями, словно убийца. Из комнаты Марджори – ни звука. Он раздевался, он умывался так, точно эти действия были опасны для жизни. Он потушил свет и лег в постель. Полная темнота и полное молчание. Он в безопасности.

– Уолтер!

С чувством осужденного, которого тюремщик будит утром в день казни, он ответил, стараясь придать своему голосу удивленное выражение:

– Ты не спишь, Марджори?

Он поднялся с постели и пошел, точно из камеры на эшафот, в ее комнату.

– Ты хочешь, чтобы я умерла, Уолтер?

Как собака в канаве, одна. Он сделал движение, словно желая обнять ее. Марджори оттолкнула его. Страдание мгновенно превратилось в гнев, любовь – в ненависть и обиду.

– Не лицемерь, – сказала она. – Почему ты не скажешь мне откровенно, что ты ненавидишь меня, что ты хочешь от меня избавиться, что ты будешь рад, если я умру? Почему ты не можешь быть честным и не скажешь мне?

– Зачем я буду говорить тебе то, чего нет на самом деле? – оправдывался он.

– Ты еще, пожалуй, скажешь, что ты любишь меня? – саркастически спросила она.

Он почти верил в свои слова; к тому же оно и на самом деле было так – в известном смысле.

– Да, я люблю тебя. То, другое, – это какое-то безумие. Я этого не хочу. Но я ничего не могу поделать. Если бы ты знала, каким презренным я себе кажусь, каким гнусным животным! – При этих словах все, что он выстрадал от подавленных желаний, от угрызений совести, стыда и ненависти к самому себе, как бы слилось в одну острую боль. Он страдал и жалел самого себя. – Если бы ты знала, Марджори! – И внезапно что-то как бы оборвалось в нем. Невидимая рука сжала его горло, слезы ослепили его, и какая-то сила, бывшая в нем, но не бывшая им, сотрясла все его тело и выдавила из него, помимо его воли, заглушенный нечеловеческий крик.

Когда Марджори услышала в темноте, возле себя, этот рыдающий звук, гнев ее сразу погас. Она знала только одно: он несчастен, а она любит его. Ей даже стало стыдно своего гнева и тех горьких слов, которые она произнесла.

– Уолтер! Милый! – Она протянула руки, она привлекла его к себе. Он лежал, как дитя, в ее утешающих объятиях.

* * *

– Вам доставляет удовольствие мучить его? – осведомился Спэндрелл, когда они шли по направлению к Чаринг-Кросс-роуд.

– Мучить кого? – спросила Люси. – Уолтера? Я не мучаю его.

– Но вы ведь не позволяете ему спать с вами? – спросил Спэндрелл. Люси покачала головой. – И после этого вы говорите, что не мучаете его! Бедный мальчик!

– Но с какой стати мне это делать, раз мне не хочется?

– Действительно, с какой стати? Неужели вы не понимаете, Люси, что, позволяя ему бегать за вами, вы тем самым мучаете его.

– Мне он нравится, – сказала Люси. – С ним интересно. Конечно, он слишком молод; но все-таки он очень приятный. К тому же я вовсе не мучаю его. Он сам себя мучает.

Спэндрелл на минуту перестал смеяться и свистом подозвал машину, которую он увидел в конце улицы. Машина подъехала и остановилась перед ними. Он все еще смеялся своим беззвучным смехом, когда они садились в такси.

– Конечно, он получает должное, – произнес Спэндрелл из своего темного угла. – Он типичная жертва.

– Жертва?

– Для убийства нужны двое. Существуют прирожденные жертвы; они рождаются специально для того, чтобы им перерезали горло, так же как те, которые режут им горло, рождаются для того, чтобы быть повешенными. Это написано у них на лицах. Существуют типичные преступники и типичные жертвы. Уолтер