Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Вошла Беатриса – аккуратненькая, полненькая, хорошо сложенная женщина; она держалась очень прямо и имела очень деловитый вид.

– Доброе утро, Уолтер, – сказала она; каждое слово ее было как короткий резкий удар молоточком из слоновой кости по костяшкам пальцев. Она осмотрела его своими блестящими выпуклыми глазами. – У вас усталый вид, – продолжала она. – Потрепанный. Словно вы всю ночь бегали по крышам. – Щипок за щипком. – Что, угадала?

– Я плохо спал, – промямлил Уолтер, краснея, и углубился в книгу.

Они разобрали присланные книги. Маленькая стопка для эксперта по научным вопросам, другая для присяжного философа, целая груда для специалиста по беллетристике. Большинство книг принадлежало к разряду, кратко обозначаемому «хлам». О хламе либо вовсе не давали отзывов, либо писали о нем в отделе «Коротких заметок».

– Вот для вас книга о Полинезии, Уолтер, – великодушно сказал Барлеп. – И новая антология французской поэзии. Или нет, постойте: антологию, пожалуй, возьму я. – Подумав, Барлеп обычно забирал самые интересные книги себе.

– «Жизнь святого Франциска, обработанная для детей Беллой Джукс». Теология или хлам? – спросила Беатриса.

– Хлам, – сказал Уолтер, заглядывая через ее плечо.

– Я, пожалуй, воспользуюсь этим случаем, чтобы написать маленькую статейку о святом Франциске, – сказал Барлеп. В свободное от редактирования время он писал объемистое сочинение об этом святом. Книга будет называться «Святой Франциск и душа современности». Он взял у Беатрисы маленькую книжку и бегло перелистал ее. – Хламовато, – согласился он. – Но какой необыкновенный человек! Необыкновенный! – Он начал гипнотизировать себя, насильственно вгонять себя в францисканское настроение.

– Замечательный! – протрещала Беатриса, не сводя глаз с Барлепа.

Уолтер с любопытством посмотрел на нее. Ее идеи и ее манеры щиплющей гусыни принадлежали, казалось, двум различным людям, единственным связующим звеном между которыми был Барлеп. А была ли между ними внутренняя органическая связь?

– Какая потрясающая цельность! – Барлеп опьянялся своими словами. Он тряхнул головой и, вздохнув, отрезвил себя настолько, чтобы стать способным заниматься делами.

Когда Уолтеру представилась возможность заговорить (но с какой робостью, с какой деликатной сдержанностью!) о своем жалованье, Барлеп отнесся к нему необыкновенно сочувственно.

– Знаю, дружище, – сказал он, кладя руку на плечо Уолтеру; последний при этом живо вспомнил, как в школе ему раз пришлось играть Антонио в «Венецианском купце» и его злейший недруг Портер-старший, выступавший в роли Бассанио, изъявлял ему свои дружеские чувства. – Мне тоже знакома нужда. – Он слегка засмеялся, словно давая понять, что он, как истый францисканец, прекрасно разбирается в бедности, но слишком скромен, чтобы выставлять это напоказ. – Знакома, дружище. – В эту минуту он сам готов был поверить, что он вовсе не совладелец «Мира» и не редактор на солидном жалованье, что у него нет ни пенни сбережений, что он уже много лет живет на два фунта в неделю. – Я очень хотел бы, чтобы у нас была возможность платить вам в три раза больше: вы этого заслуживаете, дружище. – Он слегка похлопал Уолтера по плечу.

Уолтер что-то промычал, защищаясь от похвал. Он подумал, что в ответ на это похлопывание по плечу ему следовало произнести:

Паршивая овца в чистейшем стаде,

Я только на убой идти достоин.

– Мне очень хотелось бы ради вас, – продолжал Барлеп, – да и ради себя тоже, – добавил он, и этими словами, сопровождаемыми горьким смешком, он ставил себя в финансовом отношении на одну доску с Уолтером, – чтобы наш журнал приносил больше прибыли. Это могло бы случиться, если бы вы писали не так хорошо. – Комплимент был крайне изящен. Барлеп подчеркнул его дружеским похлопыванием по плечу и улыбкой. Но его глаза не выражали ничего. Встретив на мгновение их взгляд, Уолтер подумал, что они вовсе не смотрят на него, что они вообще ни на что не смотрят. – Журнал слишком хорош. Это в значительной мере ваша вина. Нельзя служить Богу и Маммоне.

– Разумеется, – согласился Уолтер; но у него снова появилось ощущение, что Барлеп слишком легко произносит громкие слова.

– Я хотел бы, чтобы это можно было делать. – Барлеп говорил с игривостью святого Франциска, шутливо подсмеивающегося над собственными принципами.

Уолтер без особенной веселости присоединился к его смеху. Он жалел, что вообще произнес слово «жалованье».

– Я поговорю с мистером Чиверсом, – сказал Барлеп. Мистер Чиверс был главным администратором. Барлеп пользовался им, как римские государственные деятели пользовались оракулами и авгурами, чтобы проводить собственную политику. Все его неблагоприятные для служащих решения неизменно приписывались мистеру Чиверсу; а когда решение было благоприятным, Барлеп давал понять, что вырвал его силой у этого бездушного администратора. Мистер Чиверс был удобнейшей ширмой. – Я сегодня же с ним поговорю.

– Ради бога, не беспокойтесь, – сказал Уолтер.

– Если будет хоть малейшая возможность выцарапать что-нибудь для вас…

– Не нужно. – Уолтер просто-таки умолял, чтобы ему не платили больше. – Я знаю, какие затруднения переживает журнал. Не подумайте, пожалуйста, что я…

– Но мы эксплуатируем вас, Уолтер, положительно эксплуатируем. – Чем больше протестовал Уолтер, тем великодушней становился Барлеп. – Не подумайте, что я этого не вижу. Это давно уже мучает меня. – Его великодушие было заразительно. Уолтер твердо решил не соглашаться на прибавку, хотя был уверен, что журнал это может выдержать.

– Серьезно, Барлеп, – почти умолял он, – мне будет приятнее, если все останется по-старому. – Но тут он вдруг подумал о Марджори. Как это нехорошо по отношению к ней! Он приносит в жертву ее спокойствие своему. Из-за того, что он не любит торговаться, что он питает отвращение к борьбе и к выпрашиванию подачек, бедняжке Марджори придется обходиться без новых платьев и без второй прислуги.

Но Барлеп отклонял все его протесты. Он во что бы то ни стало хотел проявить великодушие.

– Я сейчас же пойду и поговорю с Чиверсом. Надеюсь, мне удастся убедить его, чтобы вам прибавили двадцать пять фунтов в год.

Двадцать пять! Это значит десять шиллингов в неделю. Все равно что ничего. Марджори сказала, что он должен требовать по крайней мере еще сто фунтов в год.

–