Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Боюсь, что это до смешного мало. До смешного мало.

«Это следовало бы сказатьмне», –подумал Уолтер.

– Даже стыдно предлагать так мало. Но что может сделать человек при таких обстоятельствах? – Разумеется, «человек» ничего не мог сделать, по той простой причине, что за этим «человек» не скрывалось никакой реальности.

Уолтер промямлил что-то насчет своей благодарности. Он испытывал унижение и винил в этом Марджори.

Когда Уолтер работал в редакции – три раза в неделю, – он сидел с Беатрисой. Барлеп сидел один, в уединении редакторского кабинета. Сегодня был день коротких заметок. Между Уолтером и Беатрисой на столе громоздились груды хлама. Каждый выбирал себе книгу по вкусу. Это было литературное пиршество – пиршество из отбросов. Плохие романы и дрянные стихи, идиотические философские системы и плоское морализирование, унылые биографии и скучнейшие описания путешествий, религиозные сочинения столь тошнотворные и детские книги столь вздорные и глупые, что, читая их, испытываешь стыд за весь человеческий род, – груда была огромна и становилась все огромнее с каждой неделей. Ни муравьиное трудолюбие Беатрисы, ни быстрота и находчивость Уолтера не могли справиться с этим все подымающимся приливом. Они накинулись на книги «как грифы на трупы в Башне Молчания», по выражению Уолтера. Сегодня его отзывы отличались особой язвительностью.

На бумаге Уолтер обладал всеми теми качествами, которых ему не хватало в жизни. Его рецензии были лаконичны и беспощадны. Злополучные старые девы, читая то, что он писал по поводу их прочувствованных поэм о Боге и страсти и красотах природы, бывали совершенно сражены его грубым презрением. Охотники за крупной дичью, получившие столько удовольствия от своих путешествий по Африке, не понимали, как это можно называть скучными описания увлекательных приключений. Юные романисты, сформировавшие свой стиль и свою композицию по лучшим образцам и смело обнажавшие тайные глубины своей сексуальной жизни, страдали, изумлялись и приходили в негодование, узнавая, что у них напыщенный язык, неправдоподобные ситуации, нереальная психология, мелодраматические сюжеты. Плохую книгу написать так же трудно, как хорошую; ее автор с такой же искренностью изливает в ней свою душу. Но так как у плохого автора душа, по крайней мере, с эстетической точки зрения, низшего качества, его искренность если не всегда неинтересна сама по себе, то, во всяком случае, выражена так неинтересно, что все усилия, затраченные на ее выражение, пропадают даром. Природа чудовищно несправедлива. Талант не заменишь ничем. Трудолюбие и все добродетели здесь бесполезны. Погрузившись в хлам, Уолтер злобно высмеивал отсутствие таланта. Создатели хлама, сознававшие свое трудолюбие, свою искренность и свои добрые намерения, чувствовали себя несправедливо и жестоко обиженными.

Метод критики Беатрисы был прост: она каждый раз пыталась представить себе, что сказал бы в этом случае Барлеп. На деле это сводилось к тому, что она хвалила все те книги, авторы которых, по ее мнению, серьезно относились к жизни и ее проблемам, и ругала все те, в которых она не находила этого серьезного отношения. «Фестуса» она поставила бы выше «Кандида» – разумеется, если бы Барлеп или какой-нибудь другой авторитет не предупредил бы ее заранее, что ее долг предпочесть «Кандида». Поскольку ее допускали только к хламу, отсутствие у нее критического чутья особенного значения не имело.

Они поработали, они пошли позавтракать, они вернулись и снова принялись за работу. За это время прибыло одиннадцать новых книг.

– Я чувствую себя, – сказал Уолтер, – словно бомбейский коршун после эпидемии среди парсов.

Бомбей и парсы напомнили ему о его сестре Элинор. Сегодня она с Филипом отплывает на родину. Он был доволен, что они возвращаются. Они были, пожалуй, единственными людьми, с которыми он мог говорить по душам о своих делах. Он сможет обсудить с ними стоявшие перед ним трудности. Это успокоит его, снимет с него часть ответственности. И вдруг он вспомнил, что все устроилось, что трудностей больше нет. Больше нет. В эту минуту раздался телефонный звонок. Уолтер снял трубку.

– Алло!

– Это вы, Уолтер? – Голос принадлежал Люси.

Его сердце упало: он знал, что произойдет сейчас.

– Я только что проснулась, – объяснила она. – Я совсем одна.

Она хотела, чтобы он пришел к ней пить чай. Он отказался.

– Тогда после чая.

– Не могу, – упорствовал он.

– Глупости! Отлично можете.

– Невозможно.

– Почему?

– Работа.

– Но ведь вы работаете только до шести. Я настаиваю.

«В конце концов, – подумал он, – может быть, лучше повидаться с ней и сказать ей о своем решении?»

– Если вы не придете, я никогда вам этого не прощу.

– Хорошо, – сказал он, – я постараюсь. Если это будет возможно, я приду.

– Какой вы ломака! – насмешливо сказала Беатриса, когда он повесил трубку. – Говорите «нет» только для того, чтобы вас упрашивали!

А когда в самом начале шестого он ушел из редакции под тем предлогом, что ему нужно попасть до закрытия в Лондонскую библиотеку, она иронически пожелала ему удачи.

– Bon amusement![29] – послала она ему вдогонку.

В редакторском кабинете Барлеп диктовал письмо своей секретарше.

– Ваш и так далее, – закончил он и взял следующую рукопись. – Дорогая мисс Сэвиль, – начал он, взглянув на рукопись. – Нет, – поправился он, – дорогая мисс Ромола Сэвиль. Благодарю вас за ваше письмо и за любезно присланные нам рукописи. – Он замолчал, откинулся на спинку кресла и на мгновение закрыл глаза, обдумывая. – Как правило, – снова начал он тихим и далеким голосом, – как правило, я не пишу личных писем незнакомым авторам. – Он открыл глаза и встретил темный, блестящий взгляд своей секретарши, сидевшей напротив него за столом. Глаза мисс Коббет выражали сарказм; легкая улыбка едва заметно кривила уголки ее рта. Барлеп почувствовал раздражение; но он скрыл его и продолжал смотреть прямо перед собой, точно мисс Коббет там не было и он рассеянно рассматривал какой-то предмет обстановки. Мисс Коббет снова обратилась к своему блокноту.

«Какой он мерзкий, – сказала она себе, – какой неописуемо вульгарный!»

Мисс Коббет была черноволосой женщиной небольшого роста, с темным пушком над верхней губой, с карими глазами, слишком большими для ее худого, немного болезненного личика. Мрачные страстные глаза, почти всегда выражавшие упрек, который, вспыхивая, мгновенно превращался в гнев или, как сейчас, в насмешку. Она имела право смотреть на мир с упреком. Судьба