Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Уолтер! – крикнула она ему вдогонку. – Уолтер! – Но он не вернулся.

На лестнице он встретил Иллиджа, подымавшегося вслед за горничной.

Уолтер рассеянно поклонился в ответ на его приветствие и быстро прошел мимо. Он боялся, что, заговорив, он выдаст свое волнение.

– Наш друг Бидлэйк, видимо, очень торопился, – сказал Иллидж, поздоровавшись с Люси. Он преисполнился ликующей уверенности, что именно он выжил Уолтера.

Она заметила торжество на его лице. «Как пряничный петушок», – подумала она.

– Он что-то потерял, – туманно объяснила она.

– Надеюсь, не свою голову? – игриво осведомился он. А когда она засмеялась, не столько над его шуткой, сколько над его лицом, преисполненным мужского тщеславия, он внутренне раздулся от самоуверенности и самодовольства. Вращаться в лучшем обществе было, оказывается, так же легко, как играть в кегли. Чувствуя себя вполне непринужденно, он вытянул ноги, он оглядел комнату. Ее богатая и в то же время сдержанная элегантность произвела на него самое благоприятное впечатление. Он одобрительно втянул ноздрями надушенный воздух.

– А что скрыто там, под таинственной красной материей? – спросил он, показывая пальцем на занавешенную клетку.

– Это – какаду, – ответила Люси. – Кукарекаду, – поправилась она, внезапно разражаясь беспокоящим и необъяснимым смехом.

Есть страдания, в которых можно признаться, которыми можно даже гордиться. Поэты не раз воспевали тяжелую утрату, разлуку, сознание греха и страх смерти. Эти переживания вызывают сочувствие. Но есть и позорные терзания; они не менее мучительны, но о них мы не смеем, не можем говорить. Например, муки неудовлетворенного желания. С этим чувством в сердце Уолтер вышел на улицу. Боль, гнев, досада, стыд, несчастье – все было тут. У него было такое чувство, точно его душа умирает под пыткой. А между тем причина была такова, что в ней нельзя сознаться: она низменна, даже смешна. Предположим, он встретится с каким-нибудь приятелем, и тот спросит, отчего у него такой несчастный вид.

– Я пытался овладеть женщиной – и мне помешали, сначала крики какаду, а потом приход гостя.

Ответом был бы оглушительный издевательский хохот. Его признание прозвучало бы как скабрезный анекдот. А между тем даже смерть матери не причинила бы ему больше страданий.

Целый час бродил он по улицам и по Риджент-парку. Белый туманный день постепенно переходил в вечер.

Уолтер успокоился. Это урок, думал он, это наказание: он обещал и не исполнил. Для его собственного блага и для блага Марджори – больше никогда. Он посмотрел на часы и, увидев, что уже восьмой час, направился домой. Он пришел туда усталый и в покаянном настроении. Марджори шила; лампа ярко освещала ее худое, измученное лицо. На ней тоже был халатик, бледно-лиловый и безобразный: Уолтер всегда находил, что вкус у нее неважный. В квартире пахло стряпней. Он ненавидел кухонные запахи, но это еще не причина, чтобы изменять Марджори; наоборот: честь и долг заставляют его именно поэтому оставаться верным. То, что гардении он предпочитает капусте, еще не дает ему права причинять Марджори боль.

– Как ты поздно, – сказала она.

– У меня была масса дел, – объяснил Уолтер, – а потом я пошел пешком. – Это, по крайней мере, правда. – Как ты себя чувствуешь? – Он положил руку ей на плечо и нагнулся. Марджори выпустила шитье из рук и обняла его. «Какое счастье, – думала она, – он снова со мной!» Он снова принадлежит ей. Какое блаженство! Но, прижавшись к его груди, она поняла, что она снова обманута. Она отшатнулась от него.

– Уолтер, как ты мог?

Кровь прилила к его лицу; но он попытался сделать вид, что ничего не понимает.

– Что мог? – спросил он.

– Ты опять был у этой женщины?

– О чем ты говоришь? – Он продолжал притворяться, хотя и знал, что теперь это бесполезно.

– Не лги. – Она встала так порывисто, что ее рабочая корзинка перевернулась и ее содержимое рассыпалось по полу. Не обращая на это внимания, она направилась в другой конец комнаты. – Уйди! – воскликнула она, когда он пошел за ней. Уолтер пожал плечами и повиновался. – Как ты мог? – повторила она. – Приходишь домой, а от тебя несет ее духами. – (Ах, вот оно что: гардении. Какой он дурак! Нужно было подумать об этом…) – После всего, что ты сказал вчера ночью… Как ты мог?!

– Ты не даешь мне объяснить, – оправдывался он тоном жертвы, раздраженной жертвы.

– Объяснить, почему ты лгал, – сказала она с горечью, – объяснить, почему ты нарушил обещание?

Ее презрение и гнев пробудили в Уолтере ответный гнев.

– Дай мне объяснить, – сказал он с жесткой и угрожающей вежливостью. Как она скучна со своими сценами ревности! Как нестерпимо скучна!

– Что ж, продолжай лгать, – насмешливо сказала она.

Он снова пожал плечами.

– Если вам угодно понимать это так, – вежливо сказал он.

– Презренный лжец – вот кто ты такой! – И, отвернувшись от него, она закрыла лицо руками и зарыдала.

Уолтер не смягчился. Вид ее вздрагивающих плеч только раздражал его и нагонял на него скуку. Он смотрел на нее с холодным и усталым раздражением.

– Уходи, – воскликнула она сквозь слезы, – уходи! – Она не хотела, чтобы он оставался и торжествовал, видя ее слезы. – Уходи!

– Вы в самом деле хотите, чтобы я ушел? – спросил он с той же холодной, уничтожающей вежливостью.

– Да, уходи, уходи.

– Очень хорошо. – Он открыл дверь и вышел.

В Кэмден-Таун он взял такси и подъехал к дому на Брютон-стрит как раз в ту минуту, когда Люси собиралась ехать куда-то на обед.

– Вы едете со мной, – заявил он очень спокойно.

– Увы!

– Да, со мной.

Она посмотрела на него с любопытством. Он, улыбаясь, посмотрел ей прямо в глаза. Лицо у него было странное: оно выражало одновременно любопытство и упрямое безжалостное сознание своей силы. Раньше она никогда не видела его таким.

– Идет, – сказала она наконец и позвонила горничной. – Позвоните леди Старлет, – распорядилась она, – передайте ей, что я прошу меня извинить, но у меня разболелась голова, и я не смогу приехать. – Горничная вышла. – Ну как, вы довольны?

– Начинаю быть довольным, – ответил он.

– Только начинаете? – Она изобразила негодование.