Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Его преподобию Джеймсу Хичкоку, – продиктовал он, – викарию в Татльфорде, Уилтшир. Милостивый государь! К моему величайшему сожалению, я не могу использовать вашу обширную и очень интересную статью о связи между агглютинирующими языками и агглютинативными химерическими формами в символическом искусстве. Недостаток места…

Розовая в своем халатике, как розовые тюльпаны в вазе, Люси лежала, опираясь на локоть, и читала. Кушетка была серая, стены были затянуты серым шелком, ковер был розовый. Даже попугай, сидевший в золоченой клетке, был розовый с серым. Дверь открылась.

– Уолтер, дорогой! Наконец-то! – Она отбросила книгу.

– Еле удалось вырваться. Если бы вы знали, какую массу вещей мне нужно было сделать, вместо того чтобы идти к вам. («Ты обещаешь?» – спросила Марджори. И он ответил: «Обещаю». Но этот последний визит, это последнее объяснение с Люси в счет не идет.)

Диван был широк. Люси отодвинулась к стене, освобождая место Уолтеру. Красная турецкая туфелька соскочила с ее ноги.

– Идиотская у меня педикюрша, – сказала она, приподымая обнаженную ногу, чтобы рассмотреть ее, – вечно покрывает мне ногти этим ужасным красным лаком. Похоже на раны!

Уолтер не ответил. Его сердце бешено колотилось. Аромат гардений, словно теплота ее тела, превращенная в запах, окутал его. Есть духи горячие и холодные, душные и свежие. Гардении Люси наполняли его горло и легкие сладким тропическим зноем. На сером шелке дивана ее нога была похожа на бледный цветок, на бледный мясистый бутон лотоса. Ноги индусских богинь, ступающих по лотосам, сами кажутся цветами. Время текло в молчании. Но оно не уходило в пустоту. Казалось, взволнованное биение сердца Уолтера накачивало его, удар за ударом, в какой-то замкнутый резервуар, где его поток будет все подыматься и подыматься за плотиной, пока наконец…

Внезапно Уолтер протянул руку и сжал голую ногу Люси. Под давлением этих молча накапливавшихся секунд плотина прорвалась. Нога была длинная и узкая. Его пальцы сомкнулись вокруг нее. Он наклонился и поцеловал ступню.

– Дорогой мой Уолтер! – Она рассмеялась. – Вы ведете себя слишком по-восточному.

Уолтер ничего не ответил. Он встал на колени перед диваном и наклонился над ней. На его лице, тянувшемся к ее поцелуям, было написано отчаяние и безумие. Руки, прикасавшиеся к ней, дрожали. Она покачала головой и закрыла лицо руками.

– Нет, нет.

– Почему?

– Не надо, – сказала она.

– Почему?

– Начать с того, что это слишком осложнит вам жизнь.

– Ничуть не осложнит, – сказал Уолтер. Всякая сложность исчезла. Марджори перестала существовать.

– К тому же, – продолжала Люси, – вы, кажется, вовсе не считаетесь со мной: я не хочу.

Но его губы были нежными, его прикосновения были легкими. Предвестники наслаждения, крылья бабочек снова затрепетали под его поцелуями и ласками. Она закрыла глаза. Его ласки были как наркоз, одновременно опьяняющий и успокаивающий. Нужно только ослабить волю, и наркоз овладеет ею всецело. Она перестанет быть собой. От нее останется только оболочка, трепещущая от наслаждения, а под ней – пустота, теплая бездонная тьма.

– Люси! – Ее ресницы вздрагивали и трепетали под его губами. Его рука коснулась ее груди. – Моя любимая! – Она лежала неподвижно, не открывая глаз.

Внезапный пронзительный вопль вернул их обоих в мир времени. Будто за несколько шагов от них совершилось убийство, причем жертва воспринимала это как веселую, хотя и болезненную, шутку.

Люси разразилась смехом:

– Это Полли.

Оба повернулись к клетке. Склонив голову набок, птица рассматривала их своим черным и круглым глазом. Пока они смотрели, пергаментное веко закрыло на мгновение, как временная катаракта, блестящий и невыразительный взгляд. Снова повторился предсмертный вопль веселого мученика.

– Вам придется накрыть клетку, – сказала Люси.

Уолтер снова повернулся к ней и злобно принялся целовать ее. Попугай завопил снова. Люси захохотала еще громче.

– Ничего не выйдет, – произнесла она, задыхаясь. – Он не перестанет, пока вы не накроете клетку.

Птица подтвердила ее слова новым воплем веселой агонии. Уолтер, разъяренный, оскорбленный, чувствуя себя идиотом, встал с колен и подошел к клетке. При его приближении птица возбужденно заплясала по жердочке; ее гребень встал, перья на голове и шее встопорщились, как чешуйки созревшей еловой шишки. «С добрым утром, – сказала она гортанным голосом чревовещателя, – с добрым утром, тетушка, с добрым утром, тетушка, с добрым утром, тетушка…» Уолтер развернул кусок розовой парчи, лежавшей на стуле рядом с клеткой, и потушил птицу. «С добрым утром, тетушка», – в последний раз донеслось из-под парчи. Потом наступило молчание.

– Он – шутник, – сказала Люси, когда попугай исчез. Она закурила папиросу.

Уолтер подошел к дивану и, не говоря ни слова, взял у нее из рук папиросу и швырнул ее в камин. Люси подняла брови, но он не дал ей заговорить. Снова опустившись на колени, он принялся с озлоблением целовать ее.

– Уолтер, – протестовала она, – не смейте! Что с вами? – Она пыталась высвободиться, но он оказался неожиданно сильным. – Вы как дикий зверь. – Его желание было немым и первобытным. – Уолтер! Перестаньте сейчас же. – Вдруг ее осенила нелепая мысль, и она расхохоталась. – У вас сейчас лицо словно из кинофильма! Огромный, оскаленный «крупный план».

Однако насмешка, как и протест, не оказала никакого действия. А может быть, Люси и не хотела, чтобы насмешка оказала действие? Почему бы ей не отдаться? Правда, плыть по течению, подчиняться, а не диктовать свою волю – это унизительно. Ее гордость, ее воля сопротивлялись Уолтеру, сопротивлялись ее собственным желаниям. Но в конце концов, почему бы нет? Наркоз был сильным и упоительным. Почему бы нет? Она закрыла глаза. Но пока она колебалась, обстоятельства решили за нее. В дверь постучали. Люси открыла глаза.

– Я скажу «войдите», – прошептала она.

Он вскочил на ноги; стук повторился.

– Войдите!

Дверь открылась.

– Мистер Иллидж, мадам, – сказала горничная. Уолтер стоял у окна, делая вид, что он глубоко заинтересован грузовиком, остановившимся у дома на противоположной стороне улицы.

– Попросите его сюда, – сказала Люси.

Когда дверь закрылась за горничной, Уолтер повернулся к Люси. Лицо его было бледно, губы дрожали.

– Я совсем забыла, – объяснила она. – Вчера вечером или, вернее, сегодня утром я пригласила его к себе.

Он отвернулся и, не говоря ни слова, подошел к двери,