Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

кроме того, он коммунист. А это означает, что он погряз в материализме девятнадцатого столетия. Не может быть коммуниста без механистического взгляда на мир. Ты должен верить, что единственная реальность – это пространство, время и масса, а все остальное – чепуха, одна лишь иллюзия, причем иллюзия буржуазная. Бедняга Иллидж! Его так тревожат Эйнштейн и Эддингтон. А как он ненавидит Анри Пуанкаре! Как яростно сражается со стариком Махом. Они подрывают его незамысловатую веру. Они утверждают, что законы природы – лишь удобные условности, созданные самим человеком, и что пространство, время и масса как таковые, да и вся вселенная Ньютона и его последователей – всего лишь наше собственное изобретение. Эта мысль так же возмущает и огорчает его, как мысль о небытии Божием возмущала бы христианина. Действительно, он ученый, но его убеждения заставляют его восставать против любой научной теории менее чем полувековой давности. Забавно, не правда ли?

– Не сомневаюсь, – сказала Люси, зевая. – Конечно, если вас интересуют теории; меня лично они не интересуют.

– А меня интересуют, – отпарировал Спэндрелл, – поэтому я не прошу у вас прощения. Впрочем, если вам угодно, я могу примером пояснить его непоследовательность на практике. Недавно я совершенно случайно обнаружил, что Иллидж очень трогательно заботится о своей семье. Он содержит свою мать, он платит за учение своего младшего брата, он дал своей сестре пятьдесят фунтов, когда она выходила замуж.

– Что же в этом плохого?

– Плохого? Но это так буржуазно! Теоретически он не должен делать различия между собственной матерью и любой другой пожилой женщиной. Он знает, что в правильно организованном обществе ее с ее артритом нужно поместить в камеру для усыпления животных. А вместо этого он посылает ей еженедельно не знаю сколько точно денег, чтобы она продолжала влачить свое бесполезное существование. Я как-то попрекнул его этим. Он покраснел и страшно смутился, точно его поймали на шулерстве. Чтобы восстановить свой престиж, он переменил тему и принялся рассуждать о политическом убийстве с изумительно спокойной, объективной, научной яростью. Я только засмеялся. «Как-нибудь на днях, – пригрозил я ему, – я поймаю вас на слове и приглашу на охоту за человеком». И, честное слово, я так и сделаю.

– Если только вы не ограничитесь болтовней, как все прочие.

– Если только, – согласился Спэндрелл, – я не ограничусь болтовней.

– Когда вам надоест болтать и вы надумаете что-нибудь сделать, сообщите мне. Я жажду настоящей жизни.

– В том, что сделаю я, скорее будет настоящая смерть.

– Жизнь становится настоящей жизнью именно тогда, когда она пахнет смертью. – Люси нахмурилась. – Мне до смерти надоело все то, что принято называть сильными ощущениями. Знаете: юность на борту и наслаждение у руля. Это глупо, это однообразно. В наши дни осталось так мало способов проявить энергию. Думаю, раньше это было иначе.

– Вы хотите сказать, что раньше была не только любовь, но и насилие?

– Вот именно. – Она кивнула. – Сильные ощущения были не только… не только фокстерьерскими, грубо говоря…

– Тогда нарушали и шестую заповедь. А теперь стало слишком много полисменов.

– Да, уж так много! Они не дают глазом моргнуть. А ведь человек должен испытать все.

– Но если нет ни добра, ни зла – а вы, кажется, стоите именно на этой точке зрения, – тогда какой в этом смысл?

– Какой смысл? Это забавно. Это увлекательно.

– Увлекательным бывает лишь то, что мы считаем злом. – Но время и привычка лишили привкуса греха почти все те поступки, которые он раньше считал «дурными». Он совершал их с таким же безразличием, с каким он мог бы спешить на утренний поезд в Лондон. – Некоторые люди, – продолжал он задумчиво, пытаясь найти формулировку для своих смутных и неясных ощущений, – некоторые люди осознают добро только тогда, когда они грешат против него. – Но когда грех перестает ощущаться как грех, тогда что? Он продолжал спорить сам с собой. Кажется, единственный выход – совершать новые и с каждым разом все более тяжкие грехи или, на жаргоне Люси, испытать все. – Отрицание Бога, – медленно закончил он, – есть один из путей к Богу.

– Морис, что с вами! – возмутилась Люси.

– Я больше не буду. – Он засмеялся. – Но в самом деле, если, по-вашему, это «Что с вами, Морис», – он передразнил ее, – если для вас одинаково не существуют ни добро, ни грех против добра, какой смысл «испытывать все», в том числе и то, что преследуется по закону?

Люси пожала плечами.

– Любопытство. Мне скучно.

– Увы, нам скучно. – Он снова засмеялся. – И все-таки мы будем пить чашу до последней капли.

– А какая капля последняя?

Спэндрелл ухмыльнулся.

– Скромность, – начал он, – не позволяет мне…

XIII

Уолтер шагал по Флит-стрит, чувствуя себя не то чтобы счастливым, но, по крайней мере, спокойным. Спокойным от сознания, что теперь все устроилось. Да, все устроилось; все – потому что в эту полную бурных волнений ночь все поднялось на поверхность. Прежде всего, он больше не увидит Люси; это было решено окончательно и бесповоротно для его собственного блага и для блага Марджори. Далее, он будет проводить все вечера с Марджори. И, наконец, он обратится к Барлепу с просьбой о прибавке. Все устроилось. Даже сама погода, казалось, знала об этом. Лондон был окутан белым плотным туманом, таким невозмутимо-спокойным, что городские шумы, казалось, тонули в нем. Грохот и суета уличного движения как-то не нарушали глубокого покоя и молчания этого дня. Все устроилось; жизнь начиналась сызнова – может быть, не очень радостно и вовсе не блестяще, но покорно, с исполненным решимости спокойствием, которого ничто не могло поколебать.

Припоминая встречу с Барлепом на вчерашнем вечере, Уолтер ожидал в редакции холодного приема. Однако Барлеп приветствовал его весьма радушно. Он тоже помнил вчерашний вечер и хотел, чтобы Уолтер о нем забыл. Он назвал Уолтера «дружище» и нежно пожал ему руку, глядя на него из своего кресла глазами, которые не выражали решительно ничего и казались лишь провалами в тьму, царившую в его черепе. Его губы улыбались чарующей и тонкой улыбкой. Уолтер тоже назвал его «дружище» и тоже улыбнулся, болезненно сознавая свою неискренность. Барлеп всегда так на него действовал: в его присутствии Уолтер никогда не чувствовал себя вполне честным и искренним. Это было