Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

моего лица, выведать место, где скрывается лорд Лейстер. По роковой случайности, довершившей мои несчастья, в одной из таких поездок мы встретили Айртона, поклонника, которому я была обязана королевской и отцовской немилостью. Поощряемый лордом Бэрли, он вновь оказался в нашем доме. Его сердце недоступно любви, его страсть — политика, и в нем вновь проснулось неукротимое желание добиться высокого положения в этой сфере с помощью моего приданого. Пренебрегая моими слезами, холодностью и презрением, он, как и прежде, теперь ждал от моего отца решения моей судьбы. К моему отчаянию, я узнала, что между ними заключена сделка, где мне назначена была роль бессловесного залога, и что их уговор вступал в силу немедленно. Я знала непреклонный нрав отца, знала, что таков же и Айртон; у меня были основания страшиться, что новая вспышка отцовского гнева может обречь меня на публичное бесчестие, если я не сумею опередить их действия отчаянным шагом. Не удивляйтесь же, что я наконец решилась на то, чему в мыслях долго противилась. Я выбрала слугу, к которому питала доверие, он доставил мне это платье и предложил сопровождать и оберегать меня. Я благословила преданность, которую никогда не смогу вознаградить вполне, и, окрыленная равно надеждой и страхом, пустилась вслед за вами, не зная устали в пути, оставив письмо, где говорила, что буду искать приюта в Лондоне.

На этот волнующий рассказ мой супруг и я отвечали многократными заверениями в дружбе и защите, а также похвалами ее мужественному поведению. Спустя некоторое время лорд Лейстер вышел из каюты.

— Вас, долго бывшую моей поверенной, единственной, кто был посвящен в мою привязанность, — вновь заговорила мисс Сесил с нежностью, устремив вопрошающий взор, казалось, в глубину моей души, — менее удивят поступки, которые ею вызваны, чем мое в ней признание. Но даже к нему, как ни странно это может показаться, меня побудила благоразумная осмотрительность. Я хорошо обдумала, моя дорогая Матильда, все мое прежнее и будущее поведение. Я видела ясно, что, пока, как мне представлялось, милорд оставался в неведении о моих чувствах, сердце мое могло по-прежнему питать к нему опасную нежность. Совершив же этот решительный шаг, я поставила лорда Лейстера судьей над собою и впредь буду поступать со строжайшей осмотрительностью. Я знаю, что вы в своем великодушии, видя лишь лучшее во мне, могли бы пожелать, чтобы я осталась при вас, и как могла бы я устоять против столь милого приглашения? Ах, только заставив молчать самого красноречивого ходатая! Лорд Лейстер теперь никогда не сможет стать для меня поводом к этим опасным мыслям. Где бы вы ни надумали поселиться, я удалюсь в монастырь по соседству и там буду жить как пансионерка. Всегда слыша о вас и иногда видя вас обоих, — добавила она, и голос ее прервался рыданием, — я буду считать, что все мои желания осуществились. А до тех пор, я верю, вы не пожалеете доли для меня в опасности, грозящей лорду Лейстеру.

— Ах, вы мало знаете меня, — возразила я, ласково пожимая ее руку, — если думаете, что я пожалела бы для вас доли и в его счастье. Никогда, нежная, великодушная девушка, никогда более мы не расстанемся. Никогда лорд Лейстер не мог бы надеяться, а его жена опасаться, что вы, возвышенная душа, совершите нечто неподобающее. Живущие одним и тем же чувством, мы, которых природа создала подобными друг другу, преступили бы ее законы, расставшись.

— Не скрою от вас, милый друг мой, — ответила она со свойственной ей благородной безыскусностью, — что я ожидала от вас этого проявления великодушия, но оно лишь укрепляет меня в моей решимости, и я сердцем чувствую, как осудили бы вы меня, случись мне поколебаться.

В моей душе разлилось давно не испытанное мною чувство безопасности, чувство благодарности к моему чудесному другу. Между тем день подошел к концу. Лорд Лейстер позвал нас полюбоваться прелестью наступающего вечера. Мы поднялись на палубу и расположились в шлюпке, закрепленной там. Все страхи, все надежды, казалось, на время отступили, и для каждого из нас эти мгновения заключали в себе всю жизнь. Легкий ветерок, играя, наполнял белые паруса, судно уверенно и плавно разрезало зеленые волны, и их гребни, причудливо посеребренные полной луной, распадаясь, одни лишь оживляли спокойствие ночи. С умиротворенной радостью я переводила взгляд с любимого на подругу, с подруги на любимого. Кроткое светило с одинаковой лаской касалось сиянием их лиц. Мужественная нежность была в обращении лорда Лейстера со мной, благодарная почтительность — в обращении с мисс Сесил, сама же прелестная Роз, сердцем зная, что она вправе гордиться собой, с благородным достоинством принимая то место, что принадлежало ей в наших сердцах, не помнила о том, что мешало ее счастью быть полным. Такие благодатные затишья в жизни, знакомые только любящим, укрепляют душу так же, как они укрепляют тело, и лишь они дают нам силу вынести все прошлые и грядущие беды. Душевное спокойствие располагало к счастливому отдыху, и сон предъявлял свой счет за долгие часы усталости и страха. Милорд настоял на том, что он останется на палубе: тихая, теплая погода — хотя уже стояла поздняя осень — делала такой ночлег неопасным. Мисс Сесил и я наконец согласились занять единственную убогую постель, на которой, однако, мы отдохнули так, как нечасто можно отдохнуть во дворце.

На следующее утро картина резко переменилась, мгновенно разрушив наш покой и довольство: полнолуние принесло перемену погоды, ветер круто изменил направление; мучительная болезнь — порождение морской стихии — одинаково поразила меня и мисс Сесил, заглушив даже чувство опасности. В угрюмом изнеможении взирали мы на ревущие волны, в провалы которых воображение не осмеливалось заглянуть, и, чувствуя, как нас относит назад, к берегам Англии, не имели ни физических, ни душевных сил оплакать свой жестокий жребий. По счастью, милорд был более привычен к морю, неподвластен его воздействию и делил свои силы и время между утешением страждущих и помощью матросам, которые, также, к счастью, хорошо знали берег. Встречный ветер и разъяренная стихия в некотором смысле служили нашей безопасности, так как все остальные суда, укрывшись в ближайшие гавани, выжидали более благоприятную погоду. Около десяти дней нас швыряло по волнам, и наконец ранним утром мы пристали в Гавре, где меня, полуживую, доставили в первую же гостиницу и сразу уложили в постель.

Здесь моя усталость и дурные предчувствия едва не привели к несчастью, которого я с самого начала страшилась. У меня были все основания