Римские откровения - Александр Давидович Бренер

нам, стал выхватывать наше дерьмо и мазать себе на щёки. Мы хохотали вместе с ним, но тут появились вышибалы в резиновых перчатках, они надевали эти перчатки на бегу. Они прорезали толпу со всех сторон, взобрались на подиум и потащили нас прочь. Катулл куда-то исчез. Они тащили нас и тащили, пока мы не оказались у входа в MACRO, и тут они нас толкнули так, что мы повалились на землю. Это падение было тем более оправданно, что наши штаны были до сих пор спущены и сбились на коленях. Но тут мы их натянули и, не слишком спеша, пошли вон. Вышибалы глядели нам вслед в ужасе и отвращении.

Тут мы сразу попали в какой-то обширный двор, заполненный римским плебсом. Народ сидел на скамейках, прямо на земле и наслаждался пивом. И вдруг мы увидели колонку, настоящую водяную колонку. И мы пустили струю чистой и холодной воды, и начали пить и отмываться от налипшего и уже засохшего кала, и испытали такое счастье, такое наслаждение, которое возможно только в детстве, после удачной проказы, после великолепной шалости, после восхитительной выходки. Собственно, мы и совершили такую шалость, и не были арестованы, и не были избиты, и пили теперь эту вкуснейшую воду, и над нами простиралась римская ночь, и мы не были заточены в своём теле, а были где-то снаружи, среди этого плебса, и очень, очень устали от пляски, и ноги нас почти не держали, а нам предстояла долгая дорога к Ватикану, где у нас был ночлег.

14-е откровение: против халтуры

Здесь надо бы заметить, что действия наши в Риме не носили характер устойчивой модели или метода, как можно было бы подумать. Использование говна, как и использование слюны, мочи, снов, слов и т.д., — это в нашем случае не эксплуатация определённой техники или знания, а скорее творческий (или, как говорит Агамбен, детворческий) подход для выхода к новой экзистенции, к форме жизни. Профанация — это не ключ и не отмычка, которая отпирает любые двери, а игра с замками, ключами и дверями, которая приводит к непредвиденным результатам и невероятным открытиям. Профанация — это создание ситуации, в которой нормы и правила перестают действовать и открывается неизвестное. Говно в нашем случае — не торговая марка, а риск, риск, а не стиль, риск, а не манера. Это читатель пусть зарубит себе на носу.

На следующий же день после MACRO мы оказались в узком переулке, запруженном толпой, перед очередной галереей, на очередном вернисаже. Нужно было действовать опять, нужно было сражаться, вступать в рукопашный бой с маши-нерией, с Музеем, с тем, что Жиль Делёз называл «глупостью». И мы действовали. Мы вошли в галерею прямо со спущенными штанами и тут же обосрались себе в ладонь. Обосраться в нашем случае было возможно, поскольку давление Системы мы ощущали на физическом уровне, Система давила на наши органы, наши нервы, нашу плоть — а в этом случае, повторяем, выделение кала есть самое естественное дело. Но обосравшись, мы действовали своеобразно.

В галерее висели картины. Всё, что о них можно было сказать, уместится в одно единственное слово: халтура! Халтура! Она сейчас повсюду. Когда мы обосрались, толпа расступилась в ужасе. Мы же как ни в чём не бывало стали подходить к картинам и ставить возле них точку говном. Обычно в галерее ставят на стене красную точку рядом с произведением, которое уже продано. Так вот, мы ставили говняные точки рядом со всеми картинами в этой галерее. И никто нас не останавливал. Когда же мы кончили ставить наши точки, то вышли наружу и написали на стеклянной витрине галереи тем же самым говном: SOLD OUT. То есть всё продано. Тут нас попытались избить.

Интересно, что нечто подобное мы уже сделали в Берлине, в другой галерее. Но там с нами обошлись мягко. А здесь, в Риме, нас попытались бить. Чувствуете разницу, читатель? Мы хотели использовать одну шутку дважды, но результаты были разные. И мы клятвенно уверяем, что такой случай, когда мы дважды использовали один и тот же гиг, крайне редок в нашей практике. Мы всегда искали и ищем новые пути и новые инструменты в нашей деятельности. Но эти пути и эти инструменты обязательно должны быть смехотворными, профанными, исходящими из другой логики, чем всё то, что делается в так называемом искусстве. Это — обязательно, это — безусловно. И ещё: никогда не допускать халтуру. Халтура есть продукт капитала в эпоху мировой мелкой буржуазии, которая потеряла всякий нюх и всякий слух.

15-е откровение: экскременты

Это сказано и описано тысячу раз: сущностью Рима являются его руины. Развалины — квинтэссенция Вечного города. Но разве бывают развалины без экскрементов?

Они говорят: какое говно!

Они говорят: scheisse!

Они говорят: empty and useless as shit!

Они говорят: merde! Или: merda!

Но для власти во всём мире это уже чересчур, что человек какает.

Так могут ли какашки быть бесполезными? Отнюдь.

The stuff of the lazy and the minstrel.

Говно лежит в развалинах, чтобы напомнить о чём-то. Но где взять силы, чтобы припомнить? Где взять эту память?

Говно в развалинах — неужели это только мусор на чьей-то собственности? Неужели? Нет.

Или говно — это просто говно? А развалины — развалины?

К сожалению, в Риме больше не осталось развалин. Какие это развалины, если они двадцать четыре часа в сутки контролируются карабинерами? Никакие это не развалины. Развалины дики, зарастают сорняками, в них водятся одичавшие кошки и собаки, в них живут бродяги и сталкеры, в них свободно писают и какают запущенные существа. Ничего подобного в Риме нет. Там развалины — это тоже музей, часть туристического аттракциона. Толпы туристов заполняют Рим, а жители его — тоже туристы в собственном городе. Гёте писал, что Рим воняет. Сейчас он уже не воняет, говна на улицах нет, оно в трубах. А в развалинах обязательно должно быть говно — говно, шприцы, мухи, стекло, песок, обломки, камни, всякая дрянь. Но сейчас в Риме клиническая чистота, как в мастерской художника Зобернига. Когда Стендаль описывал Рим, он говорил о беспорядке. Сейчас в Риме порядок, как в писательском кабинете Андре Жида. Когда Байрон рассказывал о Риме, то там повсюду были разбойники и воры, которые в узком переулке могли накинуть на прохожего деревянный обруч. Этот обруч обхватывал руки прохожего так, что он не мог ими пошевелить. Поэтому ворам было