Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Когда мы возвращались домой, сестра попросила меня никому не рассказывать о встрече в лесу. Я обещала. Что-что, а держать язык за зубами — это я умела. Хотя с тех пор прошло немало лет, друг Сэржмядаг так и стоит у меня перед глазами: высокий, — как он только в дверь проходил! — с ослепительной белозубой улыбкой на лице. Я помню, он был одет в фиолетовый дэл с зеленым шелковым поясом. Запомнилась мне и белая круглая шапочка-торцок, отделанная беличьими хвостиками. Узнав от сестры, что меня зовут Цэцэгбугж, он повторил мое имя несколько раз, очевидно, чтобы лучше запомнить, и сказал, что уверен: я буду счастливее своей сестры. И не узнаю столько горя, сколько выпало на их долю. Видимо, не только моя сестра, но и он тоже был несчастлив, этот рослый парень с чудесным вороным конем, показавшийся мне богатырем из старой сказки.

Вскоре мы перекочевали на новое место. Улетели на юг перелетные птицы вместе со своими оперившимися выводками, грянули первые морозы, и водоемы покрылись тонкой ледяной корочкой.

Наш зять Тумэнцокто был значительно старше моей сестры, низенький и некрасивый, с очень темной кожей лица. У Тумэнцокто был гнусавый голос, а ноги кривые, словно лук. Мне все казалось, если их выпрямить, Тумэнцокто станет выше ростом. Сестра никогда не ссорилась с мужем. Но он жестоко избивал ее, то и дело ревнуя к кому-нибудь из заезжих мужчин. Мать пыталась как-то наладить жизнь в семье, чувствуя себя виноватой в неудачном замужестве дочери, но любая ее попытка утихомирить разбушевавшегося Тумэнцокто кончалась печально — тот обрушивал на нее поток грязной брани.

Однажды во время вечерней дойки сестра сказала мне:

— Цэцэгбугж, скоро я уеду очень далеко. Ты будешь по мне скучать? Смотри, слушайся матушку! Через год я вернусь, привезу тебе много-много конфет и заберу вас с мамой к себе.

Я расплакалась — мне было жаль расставаться с сестрой.

— Ты хочешь, чтобы я осталась жить здесь, с этим негодяем, и терпела его побои? Нет, сестренка, больше этого не будет. Я уеду с тем парнем, что приезжал на вороном коне, помнишь?

«Пусть уж лучше она уедет», — подумала я и дала сестре слово ничего не говорить матери.

Несколько дней сестра ходила сама не своя: то плакала, то смеялась. А вскоре муж настоял, чтобы мы поехали в гости к его родственникам. Жили они еще богаче, чем Тумэнцокто. Юрта была сплошь увешана и устлана дорогими коврами, заставлена узорчатыми расписными шкафчиками и сундучками. «Вот бы мне в такой красивой юрте жить! — думала я. — Когда вырасту, у меня непременно будет точно такая же!»

Однажды я подслушала разговор Сэржмядаг и сестры ее мужа. Как сейчас их вижу — словно хорошо подогнанные колеса у одной тележки, движутся по степи две молодые женщины. В руках у каждой по корзине, куда они собирают аргал. В одной корзине уже больше половины, а в другой — едва донышко прикрыто.

— Ну что ты так убиваешься, подружка? — говорит Сэржмядаг золовка.

— Все никак не решусь оставить мать с сестренкой, пропадут они без меня.

— Ты бы лучше о муже подумала!

— Я все равно с ним жить не стану! Может быть, и притерпелась бы, но ведь он бьет меня, даже теперь, когда я жду ребенка.

— С кем же ты уедешь?

— С тем парнем, который, помнишь, приезжал к нам в Красную юрту прошлым летом и так замечательно играл на лимбе.

— Еще бы не помнить! Его лимба до сих пор звучит в моих ушах.

— А у меня ее звуки навсегда остались в сердце. Впрочем, музыка для него — это так, увлечение, а настоящая его профессия — бухгалтер.

— Что же он делает, твой бухгалтер?

— Ох, подружка! Считает на счетах, переписывает скот, да мало ли что еще!

— А сколько дней вам придется добираться до Улясутая?

— Трое суток. Вот рожу и уеду. Ты поможешь мне, подружка?

— Раз уж ты решилась, придется помочь.

И обе направились к юрте.

Вернувшись домой, Сэржмядаг старалась быть с мужем поласковей, но ночью, как и прежде, ложилась спать от него отдельно. Она клала меня рядом с собой и крепко прижимала к груди. Однажды среди ночи Тумэнцокто вырвал меня из объятий сестры и отшвырнул в сторону, а ее потащил к себе на кровать. Она сопротивлялась, и тогда он принялся бить ее ногами. Не помня себя, я схватила кочергу и ударила его по голове, а потом бросилась вон из юрты.

Наутро в юрте сестры было тихо. Мама плакала. Я украдкой заглянула к сестре. Она лежала на кровати, и все ее тело сотрясала мелкая дрожь. Тумэнцокто куда-то уехал. Он появился утром в дверях юрты с виноватым лицом, ни на кого не глядя, оседлал коня и ускакал. Сестра поднялась и вышла к нам с мамой. Видно было, что она старается сдержать слезы и не может: глухие рыдания нет-нет и вырывались у нее из груди. А вечером она родила мертвого ребенка, крошечного темноволосого мальчика. Ребенка во что-то завернули и унесли, никому не показав. Сестра металась в жару и бредила. Зять привез к ней монаха Нураэда, тот объявил, что на сестру наслали порчу, и принялся читать над ней молитвы. Но сестра по-прежнему не приходила в сознание. В бреду она бормотала: «Он ждет меня в лесу… он приехал… он заберет меня с собой… скажите, что у меня преждевременные роды… где мое кольцо с очиром… Дайте мне поцеловать его, и я умру спокойно…»

Мать слушала ее с изумлением и страхом и все пыталась отогнать меня прочь. А я знала, в чем дело: у сестры действительно было мужское кольцо с очиром. Тогда я думала, что это оно принесло сестре несчастье. В минуту просветления Сэржмядаг успела шепнуть мне украдкой, чтобы я спрятала кольцо в расщелину скалы. Я взяла это большое мужское кольцо, в него свободно вошли бы два мои пальца, и только выбежала из юрты, как сестра громко окликнула меня. Уж не набросился ли снова на нее, больную и беспомощную, Тумэнцокто? Гляжу, сестра, очень бледная, с горящими глазами, пытается надеть дэл, а муж ей не дает. Я сунула кольцо ей в руку, она сразу затихла и молча повернулась лицом к стене. Больше она не произнесла ни слова и вечером, на закате солнца, умерла. Как кричала, как плакала тогда наша бедная матушка! «Несчастное мое дитя, — причитала она, — почему я еще жива, когда тебя