Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

— и ничто не будет напоминать о твоем существовании, кроме бедного младенца, который тихо вздрагивает в лад биению материнского сердца. Ничья верная рука не отделит пепел оскорбителя от пепла оскорбленного. И все же не надо жалоб, ибо по закону Всевышнего ужасен будет суд над душами, которые в эту страшную минуту покидают свою телесную оболочку».

Я обратилась к Эмануэлю, по-прежнему шагавшему рядом со мной, и попросила его объяснить мне причины произошедшего мятежа и чем отличаются его побуждения от побуждений его сотоварищей.

— Побуждения рабов, — ответил мой великодушный заступник, — подобны их природе — дики и разнообразны, мои же просты: справедливость и любовь. Тиран Мортимер, о чьей судьбе не заплачет ни одно живое существо, утвердился на этом острове благодаря не только благосклонности Филиппа Второго, но и в не меньшей степени благодаря женитьбе на сестре нынешнего губернатора, дона Педро де Сильва. В этом вельможе он встретил родственную душу — человека низкого, алчного, деспотичного и жестокого. И только в одном они различались: Мортимер был по природе смел и предприимчив, дон Педро — осторожен и боязлив. Но бесчинства одного всегда находили защиту в беззакониях другого, и дон Педро, не отваживаясь сам заниматься пиратским промыслом и незаконной торговлей, которые только и могли обогатить человека в те времена, когда лишь зарождалось это поселение, втайне имел долю в том, что награбил и наторговал его зять, тогда как Мортимер один оставался на виду, случись судебное расследование. Высокомерие, жестокость и тщеславие Мортимера, чудовищно возросшие с ростом его богатства, вышли из всяких границ. Дон Педро, понимая, что всецело находится в его власти, не осмеливался подвергать сомнению законность его поступков, тем более — призывать его к ответу. То время, что Мортимер между частыми отлучками проводил дома, разрушило душевный покой и сократило жизнь донны Виктории, безмолвной жертвы алчного союза ее брата и мужа. Я пришел в эту семью вместе с нею как ее мажордом и, занимая этот пост, так часто был свидетелем скотской грубости Мортимера, что мое отвращение к нему вскоре переросло в ненависть. Я был молочным братом донны Виктории, и моя почтительная привязанность к ней была столь глубока, что постепенно чинимые ей обиды я стал чувствовать как свои. Необузданный и распущенный во всем, в особенности в отношении женщин, Мортимер обычно прибегал к силе там, где не добивался своего обманом, и только те из слуг сохраняли свое положение в доме, что с готовностью содействовали его грубым и порочным развлечениям. После смерти госпожи у меня не было никакого будущего и я с радостью оставил бы дом Мортимера и вернулся в Испанию, но он коварно удерживал у себя ту значительную сумму денег, что мне удалось скопить, как и наследство, оставленное мне донной Викторией. И в ответ на всякое обращение к нему, даже на просьбы вернуть то, что мне принадлежит, он надменно угрожал мне бессрочным заточением, а я не раз видел, как эта кара постигала людей за вину не больше моей. К тому же я не мог надеяться покинуть остров, так как согласие губернатора зависело от Мортимера. Незаслуженные притеснения озлобили меня и подготовили к тому дню, когда произошло событие, побудившее меня поднять руку на своего тирана.

Между тем низкие соучастники его удовольствий и преступлений присвоили себе безграничную власть над несчастными рабами, осуществляя ее с помощью насилия и жестокостей, перед которыми меркнет воображение. Тщетно душа моя содрогалась при виде этих бедствий: я не мог ни предотвратить, ни исправить их. Не имея возможности покинуть остров или хотя бы получить назад свои деньги, я провел два года, строя неисполнимые и порой отчаянные планы. Я видел, что измученные притеснениями рабы готовы к мятежу и ждут только благоприятного момента, чтобы восстать и перебить толпу своих угнетателей. Я не намеревался вступать в их сообщество, но с угрюмой радостью скрывал его существование до того дня, когда бесповоротно решил, как мне далее действовать. Надо ли говорить, что это был день, когда сюда привезли вас? Когда я увидел, как вас, осиянную невинностью и красотой, ввели в эти нечестивые стены, как горестная слеза скатилась на ваше прекрасное дитя, подобно целомудренной весенней росе, кропящей полураскрытые цветы, я понял, что душа ваша содрогается перед этим чудовищем, и решил оберечь вас ценою собственной жизни, более того — в ту самую минуту, когда последняя надежда будет истреблена в вашем сердце. Я немедля присоединился к заговорщикам. Они были готовы и ждали лишь того, кто возглавил бы их. С помощью различных ухищрений я добыл для них оружие, а днем восстания назначил день вашей брачной церемонии, когда Мортимер и его приспешники будут всецело поглощены происходящим и, конечно, неохраняемы. Рука Провидения, несомненно, направляла все наши действия. Злодеи заплатили (насколько возможно заплатить жизнью) за свои многочисленные беззакония. Но, увы, госпожа, я мало думал о последствиях. Опасно вооружать разъяренных и невежественных людей. Слишком поздно я понял, что ваша жизнь и моя висят на волоске, и я могу лишь клятвенно заверить вас, что, покуда длится моя, ваша будет неприкосновенна. Темные, доведенные до отчаяния, несчастные существа, что окружают нас, — это отнюдь не те простые и счастливые создания, которых поначалу встретили здесь жестокие поработители. Безжалостное угнетение ожесточило их сердца, а вид недоступной роскоши развратил. Их собственные нужды возросли от знакомства с теми благами, которыми пользуются другие люди, а то, что им хочется, они научились добывать любой ценой. Не стану скрывать от вас: ваша единственная возможность спасения — в надежде на то, что нас настигнет погоня, хотя для меня это означает гибель. Так что роковой пожар, который лесные заросли сейчас почти заслоняют от нас, из всех чудес минувшего вечера — самое очевидное проявление заступничества Небес за вас.

Зная о благородстве чувств, присущем испанской нации, в особенности во всем, что касается представительниц слабого пола, я не удивилась столь пылкому великодушию, которое при иных обстоятельствах было бы неожиданным. Удовлетворяя его почтительнейшую просьбу, я поведала ему свою печальную историю. Эймор в ревнивой настороженности шагал рядом с моей лошадью с другого боку и, не зная ни слова того языка, на котором я говорила, был вынужден целиком полагаться на перевод соперника, а Эмануэль, без сомнения, постарался придать моему рассказу наиболее благоприятный для его целей характер. Известие о том, что я дочь королевы, распространилось в толпе и смягчило ее свирепость, но вскоре на этом высоком отличии стали основываться тщетные надежды на некие воображаемые блага,