Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

Я много думала о словах Эмануэля о том, что смогу обрести безопасность, только если нас настигнет погоня, но, представив себе, какая ужасная судьба ожидает в этом случае окружающих меня людей, не смела на это надеяться. Мы продолжали путь сквозь лесную чащу, куда едва проникал свет небесных звезд, когда же я вообразила простирающиеся далее дикие заросли и горы, где мне и моему младенцу суждено провести всю жизнь, как помертвело мое сердце! Но когда к этому страху прибавились еще более чудовищные опасения, сознание едва не покинуло меня под гнетом ужаса. Я была убеждена, что Эймор не пожелает лишиться поддержки своих сотоварищей, а могла ли я надеяться, что один великодушный человек в силах будет противостоять толпе объединившихся врагов? Но даже если Эмануэль сумеет справиться с ними, то не возникнут ли в его сердце надежды, не менее опасные для меня? Сквозь застывшие сплетения лесных зарослей я вознеслась душой к Тому, чье око проницает и полуночный мрак, и полуденный блеск, и словно что-то коснулось моей поникшей в отчаянии души, дав мне уверенность, что Он не затем спас меня от ужасов Убежища, чтобы покинуть здесь. Я не ошиблась в этой своей уверенности.

Так как занимающийся день обязывал к большей осмотрительности в передвижении, беглецы выбрали укромную ложбину и там остановились, чтобы выслать вперед дозоры и подкрепиться. Увы, я вздохнула об этих несчастных: пример европейских пороков побудил их к чудовищному подражанию, а между тем они даже не позаботились запастись теми простыми предметами первой необходимости, что только и делают жизнь сносной, вместо этого пленившись пестрой мишурой й безделицами, от которых не умели получать ни пользы, ни радости. Их временное спокойствие было нарушено самым устрашающим образом. Высланные вперед дозорные поспешно вернулись и принесли известие, что они окружены, пути отрезаны, продвигаться далее невозможно. Хотя это известие означало для меня спасение, я всей душой сострадала горестной судьбе моего спутника. Несчастные женщины в последний раз заключали в объятия своих отчаявшихся мужей, орошая их такими потоками горьких слез, что, казалось, могли отмыть все следы недавно пролитой крови. Обреченные мужчины с суровыми, неподвижными лицами разбирали оружие, решив кинуться на разобщенные группы преследователей и восторжествовать над смертью, унося с собой жизнь хотя бы одного врага. Даже некоторые из жен, преисполнившись в эту минуту ярости, последовали за ними, вооружившись чем сумели. Другие, не менее, чем они, устрашенные, вместе со своими несчастными детьми толпились вокруг меня, словно я могла их защитить, и провожали своих соплеменников воплем, который мог пошатнуть трон милосердия. Эймор и Эмануэль не отрывали взгляда от подножия дерева, где я сидела, как Королева Печали. Ужасно было бы в такую минуту делать различие между ними, омрачая, быть может, их последние мгновения. Положив свое дитя на колени, я протянула руки им обоим, и они благодарно приняли эту милость. Даже дикарь смягчился — жаркая слеза скатилась на руку, которая содрогнулась от его прикосновения. Эмануэль с изысканной почтительностью согнулся в низком поклоне, потом склонился над протянутой ему рукой. Переведя пылающий взгляд с моего лица на лицо соперника, галантный испанец воскликнул:

— Прощайте, самая боготворимая из женщин! Прощайте навсегда! От скольких зол смерть спасает всех нас!

Во время последовавшей кровавой бойни я заткнула уши, чтобы не слышать выстрелов, на которые мучительными стонами откликались несчастные женщины, окружившие меня. Схватка была короткой. Европейцы ворвались в ложбину из мрачных зарослей, где за несколько минут превратили всех этих женщин в беззащитных вдов. Женщины — виновные, но несчастные, — простершись на земле при виде направленного на них оружия, пытались, выражая жестами полную покорность и выставляя вперед своих детей, умилостивить разъяренных победителей. Я поднялась со своего места и на плохо повинующихся ногах пробралась сквозь толпу к человеку, явно возглавлявшему преследование. Он был поражен, увидев среди уцелевших беглецов белую женщину. Остаток сил я употребила на то, чтобы вымолить защиту для себя и младенца и жалость к своим спутницам. Он слушал, не вникая в мои слова: всей душой он был озабочен раскиданными вокруг богатствами, которые, вследствие усмирения невольников, переходили в его руки, и ни я, ни моя дочь, ни моя судьба не представлялись ему предметами достойными внимания. Все участники погони усердно нагружались разнообразными ценностями, а потом, сообразив, что судьба возвращает им и живую собственность, погнали с собой невольниц с детьми, согбенных под бременем несчастья, усталости и оков. Выйдя из гибельной лесной чащи, сквозь которую пробиралась всю ночь, я благоговейно подняла взор к восходящему светилу, озарявшему разум так же, как озаряло оно весь Божий мир, и вызвала в душе своей светлые картины будущего, чтобы «заслониться ими от ужасных впечатлений минувшего. Возвращаясь, вследствие столь невероятных событий, в цивилизованное общество, я всем сердцем восславила благо — простое, ни с чем не сравнимое благо свободы и в мечтах устремилась в Англию, легко одолевая все мыслимые препятствия. Мой горький жизненный опыт убедил меня в том, сколь непрочно человеческое счастье, какие гонения почти неизменно навлекают на нас драгоценнейшие природные дары, и яркие видения любви, честолюбивых замыслов, славы померкли в моих мечтаниях, оставив мне опору лишь в довольстве своим жребием, чей кроткий взор обращен к ниспосланному Небесами смирению. Священные лучи смирения, пронизывая его бренное пристанище, каждую слезу обращают в драгоценный перл. Душа моя стремилась к печальному покою, который ей, как я поняла, был еще доступен.

Нежно любимая, ни о чем не ведающая участница всех превратностей моей судьбы невинным весельем своей улыбки поддерживала мой дух, и в заботах о ней, бывшей для меня единственным источником радости, я пыталась укрыться от всех прочих забот.

Любопытство, поначалу вызванное моим присутствием, не простиралось далее обыкновенных расспросов, но, так как я не говорила по-испански и никто из них не знал хорошо французского, я вряд ли могла надеяться расположить к себе этих людей. Я дала им понять, что состою в близком родстве с убитым Мортимером, но это обстоятельство отнюдь не привлекло их на мою сторону, а, напротив, скорее оттолкнуло и внушило отвращение.

Ночь наступила еще до того, как мы достигли Сантьяго-де-ла-Вега, где все жители, в полном вооружении, нетерпеливо ждали возвращения тех, кто был послан в погоню за мятежными беглецами. Неотличимо затерянная среди несчастных рабов, ничем не огражденная от поношений, оскорблений и проклятий горожан, я поняла, что вновь стала жертвою