Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

более заботливая прислуга. Иногда я удивлялась тому, что эта женщина, столь великодушно облегчающая наши страдания, ни разу не пожелала узнать их причину, но, наученная печальным опытом ни о ком не судить поспешно, я все же утешала себя надеждой на будущее избавление, которое, как я считала, в худшем случае лишь откладывается до тех времен, когда я смогу передать своей дочери всю печальную повесть событий, ввергших нас в несправедливое заточение.

Со временем я узнала от своей милой Марии, чья речь уже сделалась ясной и отчетливой, что нашу благодетельницу зовут Анана, и с тех пор, вознося молитву, я никогда не забывала помянуть в ней это имя (как ни язычески оно звучало).

Полное невежество, в котором пребывал разум моей дочери, пугало и удручало меня. Лишенная книг, я не знала, чем заменить их, и могла лишь, жертвуя методом обучения ради его принципов, постараться запечатлеть в ее податливом детском разуме те религиозные и нравственные правила, которые сохранились в моем. Я пыталась дать ей представление о природе и внешнем виде книг. Каждый день я заставляла ее сотню раз повторять это слово и наказывала непременно повторить его Анане, как только они встретятся. Но так или иначе, почти до восьмилетнего возраста я не имела возможности предоставить ей пользу, а себе отдохновение, даруемое чтением.

За этими невинными и счастливыми занятиями я в один прекрасный день увидела, как распахнулась дверь моей тюрьмы, и встреча, столь давно желанная, была дарована мне. Вошла Анана, облаченная в траур. Я бессвязно выразила приличествующие этой минуте благодарность и сочувствие. На ломаном французском языке добрая Анана объявила, что пришла утешить меня. Обрадованная тем, что могу объясниться с ней, я коротко рассказала ей свою историю, из которой, судя по ее выражению полной безмятежности, она не поняла и половины. С большим трудом я уразумела из ее слов, что дон Педро де Сильва, неправедный губернатор, заточивший меня без суда и следствия, скончался; что она в продолжение нескольких лет была его фавориткой и пользовалась влиянием, которое давало ее положение, для того чтобы следовать своей привязанности к моей малютке и облегчать мое заточение; что в ее власти было всегда навещать меня в тюрьме, как сейчас, но, не зная за мной никаких преступлений, уверенная, что если я сумею снять с себя подозрения, то она горячо примет мою сторону (быть может, к неудовольствию своего покровителя, которого будет вынуждена тогда презирать), Анана, как подобает жене, воздержалась от проявления великодушного интереса и довольствовалась тем, что одаривала нас знаками привязанности, которые не наносили бы ущерба власти губернатора и не умаляли ее собственных прав. И наконец, она поведала, что с его смертью не стало единственного человека, который мог препятствовать ее наклонностям, и так как он завещал ей значительную долю своего богатства, то часть его она употребила на то, чтобы добиться у нового губернатора отмены моего приговора, и теперь, получив желаемое, пришла сообщить мне, что я вольна возвратиться в Европу и что для этого путешествия она дружески предоставит мне средства, слуг и свое общество, так как намерена навсегда покинуть страну, к которой ее более ничто не привязывает, и в другой искать покровительства, руководства в вере и покоя.

Пока она говорила, я не раз готова была лишиться чувств. Я заставила ее многократно повторить невероятную, радостную весть о том, что я свободна. И только когда появились ее рабы, чтобы унести меня из печальной темницы, которую еще вчера я полагала своей будущей могилой, подтвердилось это ошеломляющее известие. Но когда я действительно оказалась на воле, когда я увидела сияющее красками небо над головой, зеленую траву под ногами, когда обоняния моего коснулся ласкающий аромат полузабытых цветов, а слух благодарно наполнился звуками голосов, меня приветствующих, — как не скончалась я от бури разнообразных чувств, воскресших в сердце моем в этот счастливый миг? Я обратилась к Тому, кто даровал мне радость этих ощущений и вдохнул жизнь в природу, их питающую, моля его умерить мои чувства или собрать их в единый порыв благодарности.

Приобщившись вновь, почти чудом, к заботам этого мира, я узнала, обуреваемая чувствами, которые бессильны выразить слова, что несколько месяцев тому назад Елизавета отошла в мир иной, что мой брат Иаков, в силу ее завещания, а также по праву рождения и по воле народа, вступил на английский престол34, счастливо объединив под своим скипетром два королевства, чья многовековая вражда не оставляла надежды на то, что столь бескровно совершилось теперь. Время, скорбь и утрата притупили мою враждебность настолько, что я благословила Провидение, волею которого мне не к кому стало питать ненависть. Более возвышенные, счастливые и милые сердцу надежды открывались мне, и я с нетерпением ждала той минуты, когда смогу предстать со своей улыбающейся Марией перед моей возлюбленной сестрой и в их бесценном для меня обществе провести остаток дней.

Увы, сударыня, только эти чувства помогали мне отгонять мысли о том, что тяжелая жара этих мест, так же как и долгое отсутствие свежего воздуха и движения, сделали постоянной мою хромоту, оставшуюся от ревматической лихорадки, и совершенно подорвали силы организма, с той поры подверженного тысяче мелких изнурительных и безымянных недугов, которые постепенно истребили молодость духа и принесли мне преждевременную старость.

Анана, питавшая к моей дочери любовь, едва ли уступающую моей собственной, делила со мной все материнские заботы и с жаром умоляла меня взять ее под свое покровительство по приезде в Англию, где, как я дала ей понять, мой сан был значителен. Она торжественно заверила меня, что намерена завещать моей милой дочери богатство, доставшееся ей от покойного губернатора, как в доказательство своей привязанности, так и во искупление нашего долгого и несправедливого заточения. То положение, которое она занимала при доне Педро, поначалу представилось мне препятствием, пред которым взбунтовалась моя гордость, но почти мгновенно она склонилась перед более высоким принципом. Я решила, что недостойно было бы пожертвовать долгом благодарности и расположения в угоду людскому мнению, и, помня, что ее неискушенный ум не знал иных брачных уз, чем постоянство, в котором она, возможно, не уступала мне, я решила терпеливо взращивать в ее душе добродетели, свойственные ее дикой, но здоровой природе, похоронить память о ее былой ошибке и предостеречь и укрепить ее против новой ошибки в будущем. Благожелательная Анана, чья душа была открыта для чистых впечатлений религии и нравственности, обещала сделаться украшением человеческой природы, но — увы — силы, над которыми я была не