Собор. Откуда я звоню и другие истории - Реймонд Карвер

в моем возрасте живут и радуются. Почему я не как все? Мне всего-то хотелось бы найти дом и город, которые бы меня радовали. Это что, преступное желание? Вовсе нет. Разве я так уж много прошу от жизни?

Она ставит чашку на пол рядом со своим стулом и ждет, когда Джилл скажет, что она просит совсем не много. Но Джил молчит, и через минуту мама начинает разглагольствовать, как она собирается радоваться жизни.

Некоторое время спустя Джилл опускает глаза в чашку и отпивает еще кофе. Я вижу, что она перестала слушать. А мама все продолжает говорить. Вороны разгуливают по траве перед домом. Раздается вой и глухой удар – нож косилки застрял в пучке травы, и она заглохла. Через минуту, после нескольких неудачных попыток, Ларри запускает ее снова. Вороны взлетают обратно на провод. Джилл кусает ноготь. Мама говорит, что завтра утром приедут из мебельной комиссионки и заберут то, что она не собирается отправлять автобусом или тащить в машине. Стол, стулья, телевизор, диван и кровать пойдут на продажу. В комиссионке сказали, что ломберный столик они не возьмут, так что мама собирается его выбросить – если только нам он не нужен.

– Мы его заберем, – говорю я.

Джилл поднимает глаза. Начинает какую-то фразу, но так и не проговаривает ее.

Завтра днем я отвезу мамины коробки на автобусный вокзал и отправлю их в Калифорнию. Последнюю ночь мама проведет у нас, об этом мы уже договорились. А потом, с утра пораньше, двинется в путь. Через два дня.

Она все говорит. Описывает во всех подробностях, как будет добираться до Калифорнии. До четырех часов дня она, не вставая, просидит за рулем, потом переночует в мотеле. До темноты надеется быть в Юджине. Юджин – симпатичный городок, она там уже останавливалась по дороге сюда. В мотеле засиживаться не станет, выедет на рассвете и, если Бог ее не оставит, к середине дня доберется до Калифорнии. А уж Бог ее не оставит, в этом она уверена. Стоило столько держать ее на свете, чтобы потом оставить. У Бога на нее есть виды. Она в последнее время много молилась. И за меня молилась тоже.

– А почему за него? – интересуется Джилл.

– Потому что душа попросила. Потому что он мой сын, – отвечает мама. – И чего в этом такого? По-моему, нам всем иногда полезно молиться. Может, некоторые и не молятся. Я не знаю. Я теперь вообще ничего не знаю.

Она поднимает руку ко лбу и поправляет волосы, выбившиеся из-под заколки.

Косилка, фыркнув, смолкает, и вскоре появляется Ларри: он идет вдоль стены, волоча за собой шланг. Дотянув шланг до места, медленно уходит на задний двор включить воду. Разбрызгиватель начинает вращаться.

Мама берется перечислять все вымышленные обиды, которые нанес ей Ларри с тех пор, как она тут поселилась. Но теперь уже и я не слушаю. Я думаю о том, как она опять пустится в дальнюю дорогу, и нет способа ее переспорить, нет средства остановить. Что мне остается делать? Я не могу ее связать, не могу сдать в психушку, хотя, вероятно, когда-нибудь и придется. Я за нее переживаю, у меня душа не на месте. Из всей родни у меня только она и осталась. Мне жаль, что она здесь не прижилась и хочет уехать. Но сам я никогда не вернусь в Калифорнию. И, сообразив это, я понимаю и еще одну вещь. Я понимаю, что вот она уедет и, скорее всего, я больше никогда ее не увижу.

Я смотрю на маму. Она умолкает. Джилл поднимает глаза. Обе они смотрят на меня.

– Что, сынок? – спрашивает мама.

– Что случилось? – спрашивает Джилл.

Я нагибаюсь и закрываю лицо руками. И сижу так целую минуту, сознавая, как это неловко и глупо. Но я ничего не могу с собой поделать. И женщина, которая дала мне жизнь, и эта, другая женщина, с которой жизнь свела меня всего год назад, обе вскрикивают, вскакивают и подбегают ко мне – а я все сижу, как дурак, спрятав лицо в ладонях. Глаз не открываю. Слушаю, как вода из разбрызгивателя хлещет по травяным стеблям.

– Что случилось? Что такое? – суетятся они.

– Да ничего, – отвечаю я.

И через минуту все действительно проходит. Я открываю глаза, поднимаю голову. Тянусь за сигаретой.

– Теперь понимаете, о чем я? – говорит Джилл. – Вы его все-таки доведете. Он так за вас переживает, что скоро дойдет до ручки.

Она стоит с одной стороны моего стула, мама – с другой. Одно усилие – и они разорвут меня пополам.

– Умереть бы поскорее и избавить вас от хлопот, – тихо говорит мама. – Нет уже, прости господи, сил все это терпеть.

– Кому еще кофе? – говорю я. – И давайте-ка посмотрим новости, – говорю я. – А потом мы с Джилл, наверно, поедем.

Через два дня, рано утром, я прощаюсь с мамой – возможно, навсегда. Джилл я будить не стал. Ничего страшного, если разок опоздает на работу. Потерпят собаки со своими купаниями, стрижками и прочей белибердой. Мама идет со мной под руку, мы вместе спускаемся по ступеням, я открываю дверцу машины. На маме белые летние брюки, белая блузка и белые сандалии. Волосы зачесаны назад и подвязаны шарфом. Тоже белым. День будет погожий, небо чистое и становится все синей.

На переднем сиденье лежат дорожные карты и термос с кофе. Мама смотрит на них так, будто не помнит, что несколько минут назад сама же принесла их из дома. Она оборачивается ко мне и говорит:

– Дай-ка обниму тебя еще разок. И шейку поглажу. Знаю же, что долго теперь тебя не увижу.

Она обхватывает меня рукой за шею, притягивает к себе и начинает плакать. Впрочем, почти сразу же перестает, делает шаг назад, вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Я сказала себе, что не буду, вот и не буду. Но все равно дай посмотреть на тебя в последний раз. Мне без тебя будет плохо, сынок, – говорит она. – Но ничего, как-нибудь переживу. Я уже столько всякого пережила на своем веку, что и самой не представить. Переживу и это, наверное.

Она залезает в машину, включает зажигание, прогревает двигатель. Опускает боковое стекло.

– Мне без тебя будет плохо, – говорю я.

И мне действительно будет плохо. Она, в конце концов, моя мать, плохо, когда ее нет рядом. И все же, да простит меня бог, я рад, что наконец-то пришел этот час и она уезжает.

– До свидания, – говорит она. – Скажи Джилл спасибо за вчерашний ужин.