Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Они в домик вернулись, а там – подруга жены синеаста, отмахиваясь от своих толстых кос. Да-да, две русские косы у неё были заплетены, и писатель, хоть и не «деревенщик», кивнул нашей девушке:

– Вот косы, хоть и не русская!

Это у него с годами, с возрастом то есть, кровь давала о себе знать, так что он всё чаще вместо описания кокаина и «розовой щёлки» описывал землю отцов и дедов, ну и всё, что к ней прилагается: портянки, сапоги, сало… «украинский национальный костюм» в общем (у него, правда, об этом было уже написано в довольно нежном возрасте, и неправильно говорить, что он вдруг начал, как многие думают, с выгодой, мол, подсчитав, что сейчас об этом самое время – СПИД, мол, то да сё, советская цензура…).

Так вот, она, косы с одной стороны на другую перекидывая, собирала своих детей, к глубокому разочарованию нашей девушки. Она думала их оставят, деток. Вот что значит своих не иметь! Где это их оставили бы?! В шкафу, что ли, заперли бы? Чтобы на их вопли сбежались бы и мамашу бы за обе её косы в полицию? Потому что есть законы о правах деток. Не только у человека – у птички, кошечки и собачки права есть, так что думай перед тем, как отвесить оплеуху ребёночку, он побежит быстренько куда надо, где знают о правах. Интересно, где сказано об обязанностях?.. В общем, все эти, с правами, собрались и уселись в джип синеаста, чтобы тот их поскорее вёз есть.

Поехали они в блинную, так, наверное, по-русски будет крепери – национальное бретонское развлечение.

Писатель, хоть и бедным был, но мясо кушал всегда. Особенно он любил порой наесться жирной колбасы на сон грядущий. Покупал эту колбасу полукилограммовым батоном. Он иногда так наедался этой колбасой, что, когда артистка приезжала из кабаре, надо сказать, хорошо подшофе, писатель лежал под одеялом, натянув его до подбородка, и, постанывая, говорил, что ему плохо, в общем чтобы не требовали от него исполнения обязанностей самца. Хотя, может, он насамцевался, пока она выступала, а колбасы наелся для отвода глаз, неизвестно. Это так и останется тайной…

В общем эти блины у писателя вызвали недоверие. Кстати, одно время, в период розовой идиллии, писатель ждал артистку из кабаре, и она, придя, говорила: «Спеки мне блинчиков». И представьте, писатель очень ловко, на маленькой кухоньке – «хуяк сковородищей!» – ничего ни себе, ни ей не сжигал, как в частушке, упаси Господи, и – блинов артистке. Это к тому – что блины в общем-то не удивили писателя и девушку.

Национальным напитком Бретани был сидр, чему писатель с девушкой очень обрадовались и сказали синеасту, чтобы сразу несколько бутылок заказывал, потому что они уже стали лакать его из пиал, как на водопое животные.

В бретонской блинной было, как в русской бане. Деревянные лавки и столы занимали раскрасневшиеся захмелевшие люди. Здесь, правда, не надо было под столом разливать, в открытую разносили – пей-напивайся, не наше дело! А блины заказывали по два-три. На закуску – блин с яйцом, потом блин – основное блюдо, с сосиской или ветчиной, и блин-десерт – с сахарной пудрой или вареньем.

Бретонские блины хорошо набивали пузо, но не затыкали ртов детям подруги жены синеаста. Она, правда, очень ловко с ними управлялась. Тот, что ползает, орал у неё на руках, и она в промежутках между его криками успевала запихнуть ему в рот блин, так что он немного задыхался, давился и не орал. Другой, щекастый и жизнерадостный, орал на лавке, и она тоже ему блинок в рот запихивала, пока другой задыхается. Ну а когда они оба отплёвывались от блинов или давились ими, она скорее-скорее – хвать! – сама куснёт блин, сидру хлебнёт и жуёт-улыбается.

Французы учили русского писателя, не хотевшего быть русским, и его противную бабу, ей все равно было, что она русская, есть блины. Французы же, видимо, и придумали называть толстые оладушки (которые всем советским людям бабки пекли и говорили: «Съешь оладинку горячую! Ну-ка, быстро ешь оладьи, иначе не пойдёшь на каток!») – блинами. Но это неправильно. Так как сто оладий не съешь в один присест, а сто блинов люди поедали в соревнованиях на масленицу. В дореволюционной России люди объедались блинами, и это описано у Гиляровского в «Москве и москвичах»[149], почему-то до сих пор не переведённых в издательстве «Альбан Мишель», которое все русские книги переводило.

Конечно, защитники прав человека закричат, что нет, нет теперь и блинов в СССР! Но это потому, что русский человек всё больше становится похож на своего брата-волка и только мясо для него еда. А если бы ему сказали, как здесь, кушай крупу, человек, не кушай мясо, общество «Память» завопило бы, что это провокация жидомасонов, а другие общества – что это Советская власть и недорезанные коммунисты-сталинисты… В общем, нашли бы виновных – лишь бы мясо есть.

Когда они наелись блинов и напились сидра и стали, как все посетители, захмелевшими и красномордыми, синеаст с писателем начали друг на друга руками махать. Потому что писатель стал протягивать деньги за съеденные с подругой блины и за сидр, больше всех выпили, а синеаст отводить руку с деньгами – их, мол, больше, и они угощают. Это наша девушка всё писателя теребила – дай деньги, дай деньги. И когда они ещё ехали в Бретань на джипе, она тоже писателю говорила, чтобы тот заплатил половину за бензин. У этой девушки явно был комплекс – очень она боялась показаться бедной, не хотела-таки бедной казаться. А писатель очень даже любил быть бедным (смотри журнал «Огонёк», 90-й год, номер 7[150]). Была бы у нашей девушки возможность, она бы за всех заплатила – это, считай, блинов пятьдесят бы получилось! – но возможности не было, хоть и артистка кабаре.

Заплатил, в общем, синеаст. И писатель положил свои бедные деньги в карман армейских брюк. Единственные его, можно сказать, неофициальные брюки, так как в основном он ходил в строгих чёрных. Всегда и везде. И в префектуру в очереди четыре с лишним часа сидеть, и на коктейле напиваться, и на прогулку – сгонять злость на противную бабу – в чёрных дудочках, и ноги у писателя тоже как тоненькие дудочки были.

Пока они ехали до домика, обожравшиеся детки уснули, и было замечательно тихо ехать бретонской чёрной ночью. И всякие летающие насекомые кончали жизнь самоубийством о ветровое стекло джипа, а