Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Синеаст с писателем вернулись с «рыбалки», и синеаст с кухни всех прогнал – занялся приготовлением особого какого-то блюда. А писатель, как младенец, был рад купленным ими рыбинам, будто сам наловил. Он со своей противной бабой на улицу ушёл и стал с ней наперегонки пить сидр. А девушка ещё и фотографировала писателя. Она вовсе не мечтала быть фотографом. Она, скорее, хотела быть музой фотографа. Но писатель ни хрена не понимал в устройстве фотоаппарата и вовсе не горел желанием вдохновляться своей противной бабой, а наоборот – с радостью позировал. И так, и сяк, и в очках, и без.

Девушка хоть и снимала его, щёлкала без остановки, в глубине души была обижена – чего это она должна этого азиатски не длинноногого писателя фотографировать. Она, правда, делала ему комплименты: «Без очков ты похож на волка», – это у них считалось комплиментом, потому что волка они держали за самого благородного и красивого, и ещё потому что профессор какой-то американский, славист, назвал писателя «одиноким волком русской литературы», озверел там в Техасе, наверное, – на самом деле девушка была очень даже несчастна. И отпуск не такой, как хотела, и никто не фотографирует, и сексуальная неудовлетворённость переходит в злобу. Потому что она не была француженкой-куколкой, которая тихонечко в уголке переживает. Очень даже наоборот – её тоже можно было бы назвать волком. Русской волчицей. И очень хорошо, что она в своё время не закончила высшие учебные заведения и не стала директрисой, завучем или даже начальницей прачечной. Подчинённым бы её не поздоровилось. Она вовсе не была рада, что её пригласили – не её, во-первых, а писателя! – потому что она сама хотела приглашать, то есть быть главной, распоряжаться. Ох, она бы нараспоряжалась! Подъём! Завтрак! То есть – не завтракать!

Жена синеаста хоть и француженка-куколка, но с характером, вот она и послала нашу девушку с Яблочком помогать своему синеасту. Они стали хлебные сухарики чесноком натирать. А в кастрюле булькало специальное рыбное блюдо. И у писателя в животе тоже булькало, хоть и на улице, в предчувствии поедания рыбин. Он уже воображал, как будет обсасывать рыбные косточки, обязательно попросит рыбью голову, и это будет даже ностальгически, потому что его мама тоже любила, и до сих пор наверняка любит, рыбьи кости поглодать. Но ничего этого не произошло!

В блюде, приготовленном синеастом, не было ни одной, ни единой, даже самой задрипанной, замученной рыбёшки. Это было такое жидкое пюре с плавающими в нём малюсенькими бэби-омарчатами. И вот все уселись за стол и по команде синеаста стали накладывать в свои мисочки сухарики, а затем тёртый сыр. Потом все тихо сидели и ждали, пока синеаст зальёт это дело пахнущей рыбой кашицей. Ну ясно, это буябез, знаменитое блюдо.

Французам, конечно, неинтересно этот абзац читать, но уж прочтите, прочтите. В этом, может, и заключается основное различие между вами и русскими. Синеаст с писателем купили много больших рыбин, писатель наверняка был немного удивлён количеству ими покупаемого. И в голове у него уже представал стол, ломящийся от блюд с нажаренными кусками рыбы. В луке, помидорах. Большие куски! А у французов от всех этих рыбин осталась кашица, детсадовская еда! Для беззубых старушек! Противоречивая жизнь! Такая кашица для беззубых оставалась в русской литературе после работы над ней советских цензоров! Французы же наоборот – не гнушаются в литературе варварскими деталями, кусищами дикими. Можно ли после этого говорить – автобиографичное произведение, если не за тех, кто есть, себя выдают?

Вместо того чтобы завалиться после еды по кроватям и предаться любовным играм или же отдаться Морфею, синеаст предложил идти смотреть место, где жил Гоген. Девушка отказалась идти, думая, что и писатель не пойдёт, и тут-то они и смогут остаться наедине. Но писатель, инженер человеческих душ, с радостью задрал штаны и побежал за синеастом. Девушка не очень расстраивалась, что отказалась. Всё равно Гоген, приехавший в Понт-Авен в поисках истоков творчества, ни черта тут не нашёл и истинным творчеством занялся, уехав на Гаити. Но в Понт-Авене, как раз в 1891 году, в год его отбытия, стали печь знаменитые галеты и картинки гогеновские на коробки клеить. Чтобы, не дай Бог, не пропал понт-авеновский период его творчества. В такой коробке девушка в Париже хранила покупаемые за 10 франков кексы, чтобы не сохли, потому что за один присест не съедались, хоть и 10 франков стоили.

Как только группа гуськом удалилась – девушка поглядела, как они вдоль обрыва шли, – она не бросилась навзничь на кровать, чтобы захрапеть, нет. Она принялась тихонечко вино пить и в тетрадочку стишок писать:

маленькая девочка сидела на лавочке

разглядывала землю под ногами

дурочка, пошла бы поиграть в салочки

а она в землю глядит не мигая

не должно маленьким девочкам заниматься

изучением почвы

а то, когда они вырастут, их взгляды станут порочны

ничто-то её не увлечёт

ни цветочек, ни червячок

всё-то она знает с малолетства

бедная – жила без детства.

Можно сказать, что стишок этот был автобиографичен. Не потому, что она в детстве была натуралисткой. А потому, что действительно очень короткое детство прожила – в шестнадцать лет уже вышла замуж. И ещё она с малолетства знала, что лето – это сплошное разочарование. Ждёшь его, ждёшь, надежды на него питаешь, а оно приходит, ударяет жаркой неделей, и ничего не происходит. Можно сравнить с телепередачей «Апостроф» – сколько лет девушка смотрела эту передачу и всё надеялась, что кто-то правду скажет, но напрасно, потому что девизом этой передачи была мораль басни Крылова-Лафонтена: «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит тот кукушку».

Когда маленькой её отправляли на лето с детским садом, ей всегда было грустно, и всё время она ждала дня приезда родителей, а потом дня, когда автобус повезёт детей обратно, в город. Когда она жила в Америке, тоже все семь лет ждала: что-то произойдёт. Теперь, во Франции, она всегда ждала лета, мечтая, как они с писателем поедут куда-нибудь. Они никуда не ехали, конечно, из-за закона подлости, потому что чем больше чего-то хочешь и желаешь, тем меньше шансов, что оно произойдёт. Некоторые и не помышляют об отпусках, но всегда выезжают на моря-окияны.

В общем, можно сказать, что эта противная баба была к тому же не очень