Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

нелетающие пели по ним панихиду в траве. Девушка сжимала своей рукой ляжку писателя в предчувствии, как они залезут сейчас в постель, как будут сдерживать дыхания, а насекомые на улице заунывно посвистывать, и море приливать, и океан отливать и будет грустно-драматично, что она и любила, – блинами не корми, дай драму.

Как там у Пушкина: «Читатель ждет уж рифмы – розы…», и поэт ему подкидывает её, на, мол, бери, дорогой. Так вот я не буду, не буду описывать ожидаемой вами сцены. Ничего не произошло, потому что писатель со своей противной бабой поругался, и они уснули на узенькой кровати первого этажа, повернувшись друг к другу спинами.

Никто шампанского утром в постель не принёс. Не разбудил благоуханием цветов, положенных на подушку, рядом с лицом. Если вы думаете, что это сожаления нашей девушки, так ошибаетесь. То есть не только её. Писатель тоже запросто мог вот так посетовать. Он, видите ли, думал, что никакой разницы – мужчина или женщина. И вот даже если ему нравилась вздорная парочка – Скотт и Зельда Фитцджеральды, так только та часть, где они сходят с ума, а та, где Скотт своей жёнушке дарит всякие подарки – очень подробно описано в «Биографии Матью» Ж. Браколи, на всё цены указаны, – писателем пропускалась.

Писатель вскочил, конечно, с кровати пораньше, нет чтобы остаться с девушкой, понежиться. У него, правда, было оправдание – дом был полон шума, движений. В коллективе находиться – это вам не шуточки – изволь следовать за коллективом. А в который писатель со своей девушкой попали – семейным был. Если бы они к каким-нибудь Фитцджеральдам приехали, то тогда, конечно, лежи, нежься, напивайся и морды друг другу бей – в последнем писатель со своей девушкой превзошли бы Скоттика с Зельдочкой. Но они уже были здесь, ничего не изменишь, обратно в Париж пешком не пойдёшь – живи как предложено. Это писатель так думал и, уже раздевшись до трусиков, ловил кайф на солнышке. А девушка, любившая драму, переживала – вот, отпуск не такой, как хотелось.

Надо ещё сказать, что девушка была самой молоденькой в коллективе, за исключением деток. Но никто не посчитался с этим, видимо, из-за её высокого роста, так что девушка страдала молча. Но у неё было такое особенное лицо, очень подвижное, что всё на нем отражалось. Так что она, хоть и молчала, всем, конечно, видно было – недовольна противная баба! Она-то сама думала: кому, мол, какое дело, занимайтесь собой. Писатель так и поступал. Хлебнувши сидру, он на солнышке сидел. Ну и девушка тоже хлебнула – тут писатель делал различие между мужчиной и женщиной и недовольно что-то пробурчал. Девушка на него рукой махнула и, тоже сев на стул, стала часть солнца у писателя забирать.

Она внутренним голоском переманивала солнце: «Иди ко мне, солнышко, не только к писателю». Ей как-то хотелось отомстить ни в чём не повинному писателю. Впрочем, что значит ни в чём? Повинен, что не смог заработать на лучший отпуск! Он, конечно, может оправдываться – это вам не двадцатые годы, сейчас за рассказ четыре тысячи долларов не платят, имея в виду опять же Фитцджеральда. Но девушка бы в пример привела Сулитцера[151]! Да нет, не привела бы – он ей под мышку, не захотела бы с Сулитцером сидеть. А сидела бы – так тоже недовольная тем, что вот, с деньгами, а такой толстый, некрасивый, маленький, хотела бы к писателю бедному…

Ах, ужасная какая жизнь, не правда ли?! Но об этом уже все знают, все об этом уже высказались – от Шопенгауэра до консьержки. Писатель так уж точно решил, что ничего не изменишь, и не дёргался. А девушка наша всё не успокаивалась, вечный Гамлет, всё решить не могла.

Эти русские никогда не завтракали, хотя очень хорошо знали поговорку: «Завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу». Так что французы завтрак приготовили.

Они макали булки в пиалы с кофе, устраивая такую гадость в пиалах, будто беззубые старухи размачивали хлеб. Хотя зубы у них были получше, чем у русских, так и жующих советскими пломбами, которые на вид ужасны, но вот, держатся. Неизвестно ещё – лет через десять может выяснится, что белые пломбы вредны, что антиэкологические какие-нибудь. Разоблачат, может, зубных врачей. Русским бы прислушаться, но они заняты разоблачением Сталина, как сектанты-«хлысты» озоруют да ещё усиленно усовершенствуются на западный манер, не замечая, что тут-то уже разоблачают все эти усовершенствования.

Мир – он как поезд, и первые вагоны – это, конечно, Запад. Советские где-то в последних вагонах. Ну так ясно – то, что первые вагоны уже увидели и проехали давно, задние-то… только-только ко всему тому приближаются! На такое несправедливое положение вещей можно сказать – не надо было в тот же поезд лезть! Ехали бы на своём собственном! А теперь ничего не изменить – кто из поезда соскочит на ходу?!

Подруга жены синеаста хоть и не в задних вагонах мирового поезда, а соскочила – она жила в деревне, где не было ни электричества, ни канализации, ни питьевой воды. Она там жила со своими орущими детками, с козочкой и мулом. Козочку она доила и молочко её пила, а на муле возила воду из дальнего родника. Так что её можно было бы показывать в СССР, где мечтают о пластиковом американском рае. Вот вам, пожалуйста, живёт, как вы, карьеру артистическую оставила и ушла в природу, без пластика. Но в телерепортаже обязательно бы показали её артистический период – не с мулом, а на авто, не доящей козочку, а в каком-нибудь козлино-шиншиловом наряде – и зритель русский, не дурак, сказал бы: «А, сначала она познала и другую сторону жизни, и мы, мы тоже хотим!» В общем, как у Гессе в «Ситхарте».

Писатель со своей девушкой повосхищались подругой синеастовской жены, и писатель даже доверил ей свою голову для стрижки. Не потому, что та ещё и парикмахером была когда-то, а потому, что ей не страшно, привыкла она на природе, наплевать ей в общем. Остальные ни в коем случае не хотели стричь писательскую голову, кишка тонка была у остальных. Правда, наша девушка не из-за кишок отказалась стричь. Она уже одного своего мужа стригла и не хотела, чтобы в старости ей пришлось вспоминать – «всех своих мужей я стригла». Хотела о каждом что-то особенное – того стригла, этому седые волоски выдирала, ещё одного кусала и так далее.