Собор. Откуда я звоню и другие истории - Реймонд Карвер

ее руку, и она уронила ложку. Подняла и снова стала мешать. Кто угодно мог бы так сидеть и пить кофе за столиком под лампами дневного света в захудалом кафе. Почти кто угодно. Я взял Аманду за руку и держал, и, кажется, это помогло.

Вики все еще спит на боку, когда я спускаюсь на первый этаж. Хочу подогреть молока и выпить. Раньше я пил виски, если не мог уснуть, но потом бросил. Теперь только горячее молоко. Когда я пил виски, я просыпался среди ночи со страшной жаждой. Но в те времена я всегда заглядывал вперед: например, держал бутылку воды в холодильнике. Я просыпался иссохший от жажды и весь мокрый от пота, но брел на кухню, точно зная, что в холодильнике ждет вода. Я выпивал ее всю, одним махом, целый литр. Иногда наливал в стакан, но редко. И вдруг опять оказывался пьяным и вилял по кухне. Не возьму в толк, как так выходило – вот был трезв, и вдруг пьян.

Пьянство было частью моей судьбы – если верить Молли, во всяком случае. Она придавала большое значение судьбе.

Я словно одичал от недосыпа. Все бы отдал, лишь бы суметь уснуть и спать сном праведника.

Почему нам вообще нужно спать? И почему от одних бед мы спим меньше, а от других – больше? Например, когда у моего отца случился инсульт. Он очнулся после комы – семь дней и ночей в больничной койке – и спокойно сказал «привет» тем, кто был в палате. Потом нашел взглядом меня. «Привет, сын», – сказал он. Через пять минут он умер. Просто взял и умер. Но за все время этого кризиса я ни разу не разделся и не лег спать. Может, вздремнул пару раз в кресле, но так чтобы ложиться и спать – не ложился.

А с год назад я узнал, что Вики с кем-то встречается. Вместо того чтобы призвать ее к ответу, при этой новости я лег в постель и уже не встал. Несколько дней не вставал, может, неделю – не знаю. То есть я вставал в туалет или на кухню сделать бутерброд. Даже выходил днем в гостиную в пижаме и пытался читать газеты. Но засыпал сидя. Потом шевелился, открывал глаза и снова шел в постель и спал дальше. Никак не мог наспаться.

Это прошло. Мы это пережили. Вики бросила своего дружка, или он ее, я так и не узнал. Знаю только, что она ушла от меня на какое-то время, а потом вернулась. Но у меня предчувствие, что эту историю мы не переживем. Это совсем другая история. Ведь Оливер выдвинул ультиматум.

И все же разве не может быть такое, что сам Оливер сейчас тоже не спит и пишет Аманде примирительное письмо? Может, он как раз сейчас строчит, пытаясь убедить ее: то, что она творит с ним и их дочерью Бет, – глупо, вредно, наконец, трагично для них троих.

Нет, это бред. Я знаю Оливера. Он неумолим, не прощает. Он может зашвырнуть крокетный шар за целый квартал – и швырял. Он не станет писать такое. Он поставил ей ультиматум, так? Значит, все. Неделя. Теперь уже четыре дня. Или три?

Оливер, может, и не спит, но, если так, сидит в кресле у себя в гостиничном номере со стаканом ледяной водки в руке, ноги на кровати, еле бормочет телевизор. Оливер одет, только без ботинок. Ботинки снял – одна уступка, которую он себе позволил. Ну еще ослабил галстук.

Оливер неумолим.

Я грею молоко, снимаю ложкой пенку и наливаю в чашку. Выключаю на кухне свет, несу чашку в гостиную и сажусь на диван, откуда видны освещенные окна через улицу. Но усидеть на месте не могу. Все ерзаю, кладу ногу на ногу и меняю их местами. Мне кажется, я сейчас сыпану искрами или разобью окно, а может, всю мебель переставлю.

Чего только не придет в голову, когда не спится! Вот я думал сейчас о Молли и вдруг не смог вспомнить ее лицо, черт побери, – а ведь мы были вместе много лет, практически непрерывно, с самого детства. Молли, которая клялась, что будет любить меня вечно. Осталась только память о том, как она сидит и рыдает за кухонным столом, горбясь и закрывая лицо руками. Вечно, сказала она. Но вышло не так. В конце концов она сказала, не важно, ей все равно, будем мы с ней вместе до конца дней или нет. Наша любовь, мол, живет в «высших сферах». Так она сказала Вики по телефону, когда мы с Вики уже завели общее хозяйство. Молли позвонила, попала на Вики и сказала:

– У тебя с ним свои отношения, но у меня с ним всегда будут свои. Наши с ним судьбы связаны.

У Молли, моей первой жены, была такая манера выражаться. «Наши судьбы связаны». Сперва она так не говорила. Только потом, когда много всего случилось, она стала употреблять слова вроде «астральный», «раскрепощение» и все такое. Но наши с ней судьбы не связаны – во всяком случае, сейчас, даже если когда-нибудь и были. Я даже не знаю, где она теперь, не знаю точно.

Кажется, я понимаю, когда случился настоящий перелом, когда мир рухнул для Молли. Это было, когда я завел роман с Вики, а Молли узнала. Мне позвонили из школы, где работала Молли, и сказали:

– Умоляем. Ваша жена ходит колесом перед школой. Немедленно приезжайте.

Я привез Молли домой и вот тогда услышал впервые про «высшие силы», про то, что надо «отдаться потоку», и все такое. Нашу судьбу «переписали». И если раньше я колебался, тут уж бежал со всех ног – от женщины, которую знал всю жизнь, которая много лет была мне лучшим другом, близким человеком, наперсницей. Я ее бросил. В основном потому, что струсил. Струсил.

Эта девушка, моя подруга детства, добрейшая кроткая душа, пошла к провидцам, гадалкам по руке или на хрустальном шаре, ища ответы, пытаясь понять, как жить дальше. Уволилась с работы, забрала свои деньги из учительского пенсионного фонда и с тех пор ни одного решения не принимала, не посоветовавшись с «И-цзин». Она стала странно одеваться – в вечно мятое, большей частью бордовое и оранжевое. Даже примкнула к группе, которая, не вру, на сходках садилась в кружок и пыталась левитировать.

Когда мы с Молли росли вместе, она была частью меня, а я, конечно, был частью ее. Мы любили друг друга. Я