Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

роли, каждый обещал сделать все возможное, а один маленький и пресмешной мальчуган даже нарисовал себе черную бороду: он думал пополнить пробелы нашей комедии, выступив на сцену шутом, и потешить публику фарсом. Помнится, что я очень неохотно согласился на это, так как фарс вообще казался мне противоречащим важному значению нашего представления. И я поклялся, если только мне удастся выйти из этого затруднительного положения, никогда уже более не решаться на представление какой бы то ни было пьесы иначе, как зрело и вполне обдумавши все заранее».

Глава VIII

Марьянна, которую между тем окончательно одолел сон, приклонилась к своему возлюбленному. Он крепко прижал ее к груди и продолжил свой рассказ, между тем как старуха осторожно подливала себе в стакан остатки вина:

– Скоро, однако же, позабыто было нами то замешательство, в которое мы были приведены, задумав сыграть такую пьесу, которая в действительности вовсе не существовала. При моей страсти к драматической передаче всякого прочтенного мною романа, всякого исторического отрывка, какой приходилось мне изучать, я не останавливался даже перед самым неудобным и негодным к переделке материалом. Я был совершенно уверен в том, что все способное занимать нас в рассказе должно произвести еще большее впечатление, если будет не рассказано, а в действии представлено; мне хотелось, чтобы все происходило перед глазами моими, на сцене. Во время преподавания нам всеобщей истории в школе я тщательно замечал, где и кто был каким-нибудь особенным образом отравлен или убит, и в воображении моем помимо экспозиций и подробностей завязки являлось только стремление к интересному пятому акту. Я и действительно не раз брался писать разные пьесы таким образом, начиная с конца, и, конечно, ни в одной из них не дошел до начала.

В то же самое время, отчасти по собственному влечению, отчасти же вследствие побуждения со стороны друзей моих, разделявших со мною вкус к театральным представлениям, я прочел целый ворох сценических произведений, какие попадались мне в руки. Я еще был в том счастливом возрасте, когда нам все нравится, когда мы находим удовольствие не в качестве, а в количестве и в возможности частой перемены. К сожалению, верности моего суждения о вышеупомянутых произведениях много препятствовало еще и другое условие: мне преимущественно нравились те пьесы, в которых, как мне казалось, я мог бы в известной роли понравиться своей игрой, и очень немного было таких, которые бы я читал, не стараясь себя приятным образом обмануть насчет моей будущей роли. При своем живом воображении я легко мог себя представить в любой роли, а это заставляло меня думать, что я и действительно в состоянии был бы исполнить всевозможные роли. Вот почему при распределении ролей я всегда выбирал те, для которых вовсе не годился, а если только являлась малейшая возможность, то я брал на себя и две роли.

Дети во время игры умеют все из всего сделать: палка заменяет им ружье, щепка – шпагу, каждый тряпичный сверток служит им куклой, и каждый угол – хижиной. В этом же роде было у нас дело и с театром. Совершенно не зная собственных сил наших, мы принимались за все, не замечали при этом неловкостей и были твердо уверены, что каждый обязан видеть в нас то, что видели мы сами в себе. И все, правду сказать, шло такой обычной дорогой, что мне, право, даже не приходится рассказать ни об одной сколько-нибудь замечательной глупости. Сначала мы переиграли все те пьесы, в которых являются действующими лицами одни только мужчины, потом стали некоторые из нас переодеваться в женское платье, и наконец мы завлекли в наши представления сестер. В некоторых домах стали смотреть на это как на полезное занятие и даже приглашать на наши представления зрителей. Наш артиллерист-поручик и тут не покидал нас: он показал нам, как мы должны входить и выходить, как декламировать и какие делать жесты, но мало он видел от нас за это благодарности, тем более что мы уже тогда считали себя понимавшими театральное искусство гораздо лучше, нежели он сам.

Очень быстро перешли мы на трагедию, может быть, потому, что часто говорили при нас многие, будто гораздо легче писать и представлять трагедии, нежели в совершенстве играть комедию. И действительно, при первой попытке трагического представления мы почувствовали себя вполне в своей стихии: чопорностью и аффектацией игры старались мы передать высокое значение сана или высоту характеров трагических и немало возмечтали о себе, но уж вполне счастливы бывали мы в нашей игре именно тогда, когда приходилось нам на сцене неистовствовать, топать ногами и от ярости или отчаянья даже бросаться на землю.

Вскоре после того как в наших театральных играх приняли участие девочки, природа стала брать свое, и все наше маленькое общество начало подразделяться на парочки влюбленных, и в большей части случаев приходилось нам играть комедию в комедии. Счастливые парочки самым нежным образом стали пожимать друг другу руки за кулисами; они просто утопали в восторге, когда их очарование увеличивалось благодаря разным прикрасам и подробностям костюма, и в то же самое время несчастные соперники счастливых влюбленных сгорали от зависти и со злобным смехом, с горечью в сердце готовили им всякого рода ковы.

Игры эти, хотя и начавшиеся без всякого руководства, без всякого понимания дела, были все же небесполезны для нас: они служили упражнением и для памяти нашей, и для тела, при помощи их мы достигали большей развязности и в разговоре, и в обращении, чем та, какую можно было бы требовать от нашего возраста. В особенности для меня время это представляет достопамятную эпоху в моей жизни: ум мой исключительно сосредоточился на театре, и единственным счастьем для меня являлась возможность читать, сочинять или разыгрывать на сцене театральные пьесы.

Между тем продолжал я и учиться; меня предназначили на занятие торговлей и отдали в контору к нашему соседу, но уже и в то время чувствовал я полнейшее отвращение ко всему, что казалось мне недостойным меня занятием. Я хотел посвятить всю деятельность свою сцене, на ней хотел я искать и довольства, и счастья своего.

Я даже еще помню об одном своем стихотворении[4] (оно должно быть где-нибудь в бумагах у меня), в котором муза трагической поэзии и другой женский образ, в котором я олицетворил ремесло, ссорятся между собой из-за обладания моей достойной особой. Сюжет разработан в стихотворении самым дюжинным образом, и уж я совсем не помню, годятся ли куда-нибудь стихи,