Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

которыми написано оно, но я вам его во всяком случае покажу, чтобы вы могли сами убедиться, сколько там выражено опасения, отвращения, любви и горячей страсти. Как робко очертил я там ремесло в виде старой домоводки, с ключами на поясе, с очками на носу, вечно тревожной и занятой, бранчивой и расчетливой, мелочной и несносной! Каким жалким изображал я положение того, кто вынужден склоняться под ее плеткой и работать в поте лица, как раб и поденщик! Но ее соперница изображена совсем иною. Каким радостным явлением была она для моего опечаленного сердца! Прелестная по внешности, она и в самом существе своем, и в отношениях к другим являлась дочерью свободы! Благодаря своему самосознанию представлялась она проникнутой достоинством, но без всякой гордости. Ее одежда была ей к лицу: она обрисовывала формы ее тела, не стесняя его, и обильные складки ее покровов колыхались величественно, вторя очаровательным движениям божественной. Какова противоположность! Ну а ты легко можешь себе представить, на чью сторону из этих двух женщин преклонилось мое сердце. И уж конечно, я не упустил из виду ничего, что бы могло резче определить внешность моей музы. Венцы и кинжалы, цепи и маски, завещанные ей преданием до меня воспевавших ее поэтов, были и мной не забыты. Спор между обеими женщинами, выведенными в стихотворении моем, был очень горяч, речи обеих, конечно, резко отличались одна от другой, тем более что и я, как и все четырнадцатилетние юноши, способен был очень ярко обрисовывать противоположность и без всяких оттенков изображать одни только темные или светлые стороны предметов. Старуха говорила, как человек, способный поднимать с пола булавку, а ее соперница – как тот, кто готов раздаривать целые королевства. Она отвечала насмешкой на предостережения и угрозы старухи; я уже отворачивался от обещаемых мне богатств, я уже представлял себе, как я, лишенный наследства и даже последней одежды, предаю себя музе, которая набрасывает на меня новое золотистое покрывало, чтобы прикрыть наготу мою.

– О, если б я мог тогда подумать, моя возлюбленная! – воскликнул он, крепко прижимая Марьянну к груди своей, – если бы я мог подумать, что я встречу со временем совсем иное, гораздо более привлекательное божество, что оно укрепит меня в моем намерении, будет даже сопровождать меня на пути моем, – о, тогда бы стихотворение мое могло быть гораздо более удачным! И как бы мог быть хорош конец его! Но теперь уж не до поэтических грез, теперь в объятиях твоих нахожу я истинную любовь и действительное блаженство! Будем же сознательно наслаждаться нашим счастьем!

Пожатие его руки и громкий голос, которым он произнес последние слова, пробудили Марьянну, и она постаралась, лаская его, скрыть свое смущение: она ни слова не слыхала из всей последней половины его рассказа. Нельзя не пожелать, чтобы герой наш находил себе впредь более внимательных слушателей для своих любимых рассказов.

Глава IX

Так проводил наш Вильгельм целые ночи, наслаждаясь доверчивой любовью Марьянны, и целые дни в ожидании новых блаженных, сладостных часов, которые он мог посвящать ей. Уже и в то время, когда только желание и надежда влекли его к Марьянне, он чувствовал себя как бы обновленным, чувствовал, что становится совсем иным человеком; теперь же, когда он соединился с нею узами любви, удовлетворение своих желаний обратилось для него в сладостную привычку. Он стремился сердцем к тому, чтобы облагородить предмет своей страсти, и духом своим пытался возвысить ее, поднять до своего нравственного уровня. Даже и ненадолго разлучаясь с нею, он не мог расстаться с мыслью о ней. Если и прежде он чувствовал к ней влечение, то теперь он уже решительно не мог без нее обойтись, потому что был связан с ней всеми узами человеческими. Чистая душа его чувствовала, что Марьянна была как бы половиною его собственного существа, даже более, нежели половиной. Он был за это благодарен ей и безгранично предан.

Марьянна тоже могла некоторое время обманывать себя: она разделяла с ним живые ощущения его счастья. Ах, если бы холодная рука угрызений совести могла не стеснять по временам ее сердца! Даже и на груди Вильгельма, даже и прикрытая крылами его любви, она не могла избегнуть этих угрызений! И она бывала действительно достойна сожаления тогда, когда из-за облаков, на которые вознесла ее страсть, ей приходилось снова нисходить к сознанию своего положения! Легкомыслие во многом помогало ей прежде, пока она жила бессознательной, пустой жизнью и способна была обманывать себя по отношению к связям своим или просто не отдавать себе в них никакого отчета. Те приключения, которым она подвергалась, являлись ей только в виде отдельных фактов, без связи и значения, удовольствия сменялись досадами, унижение – суетностью, а недостаток в самом необходимом – часто мгновенным, неожиданным изобилием. Она тогда способна была признавать привычку или нужду законом и оправданием для своих действий и все неприятные ощущения отдалять от себя с часу на час, со дня на день. Но с тех пор, как бедная девушка сошлась с Вильгельмом, она иногда чувствовала себя на несколько мгновений в ином, лучшем мире, как низвергнутая с неба, из страны света и радости, в глухую пустыню, оглядывалась на прошлую жизнь свою, чувствовала, каким жалким существом является женщина, неспособная внушать мужчине и любовь, и уважение к себе вместе с пламенным желанием, и увидела, что она не сделалась лучше, чем была, ни внутренне, ни наружно. В ней не было ничего такого, что способно было бы поднять ее; когда она заглядывала, углублялась в себя, то видела, что на душе у нее пусто, а в сердце нет никакой опоры. И чем печальнее было это состояние, тем более старалась она привязать к себе своего милого. Страсть возрастала каждый день по мере того, как более и более приближалась опасность потерять его.

Вильгельм, напротив, совершенно счастливый, парил в высших сферах; для него также открылся новый мир, но мир, богатый чудными видами на будущее. Едва только притихли первые порывы восторга, как для него совершенно прояснилось то, что до той поры темно и неясно происходило в душе его. «Она твоя! Она тебе предалась! Она, обожаемая тобой, желанное милое существо, предалась тебе вся, с полным доверием! Но она предалась человеку, который способен оценить ее!» И где бы ни приходилось ему стоять или ходить, он все говорил сам с собою; сердце его беспрестанно переполнялось, и в прекраснейшей внешней форме высказывал он себе беспрестанно возвышеннейшие настроения своей души. Ему казалось,