Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

королевы вынудил его вернуться. Когда со дня на день ожидали его приезда, я получила ваше первое письмо. В нем ничего не говорилось ни о вашем истинном положении, ни о причинах столь странного поступка, как ваше согласие на брак с лордом Арлингтоном. Ваше долгое молчание, туманное и лаконичное письмо и мое величайшее желание вернуть душевное спокойствие вам и вашему возлюбленному, хоть в счастье вам и отказано судьбой, — все это заставило меня решиться показать ему письмо, где не было ни единого упоминания не только его имени, но и того, что с ним связано. Случай вскоре представился, и я убедилась в правильности своего решения. Лорд Эссекс читал в безмолвном изумлении, и убеждение, которое он вынес из прочитанного, произвело разительную перемену в его образе мыслей и в манерах. Ни следа уязвленной гордости, страсти, разочарования с этой минуты не оставалось в его поведении. Сразу примирившись со своей судьбой, он использовал во благо расположение королевы и принял решение жить с женой достойно, если уж не счастливо. Никогда более я не слышала, чтобы он произнес ваше имя. Я верила, что он изгнал его и из своего сердца, и, видя, как преуспела я в своем замысле с одним из вас, я решилась прибегнуть к нему и по отношению к другой. Когда вы поведали мне о жестоком обмане, посредством которого лорд Бэрли воздействовал на ваши чувства, разумно ли было бы сообщать вам, что Эссекс не участвовал ни в каком заговоре, не был заточен в тюрьму и тем более осужден? Убежденность в том, что вы принесли себя в жертву ради Эссекса, который явно не оценил этого, исключала всякую возможность объяснения или даже просто беседы между людьми, столь справедливо почитавшими себя глубоко оскорбленными друг другом. Каково же было мое огорчение, когда по приезде вашем в Лондон я увидела, что вы заботливо лелеете некий тайный план, который угрожает целиком разрушить мой! Видя, что все мои советы напрасны, я сочла за благо предоставить вам решать по-своему в надежде на то, что ваша природная мягкость возобладает над болезненно-раздраженными чувствами. Увы, моя дорогая, этот роковой день показал мне, как непоправимо я ошиблась, как много ран предстоит вам теперь нанести благородному сердцу Эссекса! Терзаемый муками несчастной, загубленной любви, мелочными подозрениями своей неумной жены и высокомерным надзором королевы, он будет с этого мгновения лишен в своей жизни покоя, как давно уже лишен надежды.

Нежная забота, которой было продиктовано это позднее признание, как и сокрытие правды, грустное пророчество, которым заключила свой рассказ леди Пемброк, глубочайшим образом подействовали на меня, вызвав поток слез, к великому облегчению моего сокрушенного, выжженного страданиями сердца.

— Нет, мой великодушный, добрый друг, — ответила я тоном более спокойным, чем могла ожидать леди Пемброк. — Я не могу ложно истолковать поведение, которое всегда проистекало из благороднейших намерений, и, явив передо мною в истинном свете побуждения несчастного Эссекса, вы открыли мне цель, которая сделает посильной тяжелую задачу, возлагаемую мною на себя. Обязанность предотвратить хотя бы часть того зла, которое может стать следствием моего неблагоразумного поступка, вновь обратит меня к велениям разума, чести и к своей истинной природе. О ты, — вскричала я, давая волю слезам, — нежно любимый, горько оплакиваемый, прости, если я, словно темное дождевое облако, заслонила яркую звезду твоей славной судьбы, — скоро она засияет вновь во всем неомраченном великолепии, и лишь я, пролившись дождем слез, напою землю, которая сокроет меня. А ты, счастливейшая из женщин, кому дано разделить его судьбу, попытайся сделать эту судьбу счастливой — и та, которой в жизни осталось лишь плакать о твоем жребии, поможет увенчать его всеми земными радостями. Я чувствую, что мой шаткий рассудок долее не в силах углубляться в этот предмет, — заключила я, уже оказавшись дома. — Прощайте же, моя дорогая леди Пемброк, пусть это объяснение будет залогом нашего взаимного прощения. Поверьте, в первый и последний раз вам пришлось краснеть за своего бедного друга — или я вновь не властна над лучшей частью своей натуры.

Она прижала меня к чистейшему сердцу, которое когда-либо билось в груди человеческой, и вновь оставила наедине с этим ненадежным советчиком — моим заблуждающимся сердцем.

Возвращение лорда Арлингтона, раздосадованного яростью королевы и пересудами при дворе, подвергло нелегкому испытанию мою решимость. Быть может, даже она оказалась бессильна, если бы я не помнила об обещании, данном леди Пемброк, и о своем намерении подать достойный пример моему благородному возлюбленному, кого теперь считала равно со мной несчастным. Все это время я безвыездно оставалась дома, не без надежды, однако, получить какую-нибудь весть от лорда Эссекса, хотя, как он смог бы мне ее переслать, я не знала. Весть эта была мне доставлена самым неожиданным образом. Леди Пемброк воспользовалась первой представившейся возможностью поговорить со мной наедине.

— Запутанные обстоятельства порождают странных посланцев, — сказала она со вздохом. — Кто бы мог вообразить, что я возьмусь передать письмо от Эссекса вам, Эллинор? Но, узнав, что он намеревается обратиться к вам с письмом, я добровольно вызвалась передать его — как для того, чтобы верно судить о происшедшем, так и для того, чтобы помешать Эссексу унизить себя и вас перед слугой, которого ему удастся подкупить. К тому же если бы он ошибся в выборе посланца, то погубил бы ваш покой и репутацию.

Едва слыша это великодушное объяснение, я с жадностью устремила взгляд на письмо и запечатлела на прекрасной руке, держащей его, порывистый поцелуй, преодолев искушение поцеловать драгоценное послание. Ах, как невыразимо подействовал на меня вид знакомого почерка! Эссекс писал взволнованно и несвязно, винил себя, меня, своих и моих друзей, всевластную судьбу, распорядившуюся нами. Им владело убеждение, что подлоги, тайны и тысячи доселе неизвестных гнусных ухищрений соединились, чтобы разлучить нас. Он заклинал меня открыть ему, каковы были эти люди и средства. О лорде Арлингтоне он говорил скорее как о ничтожном орудии в руках своих более коварных недругов, чем как о человеке, достойном его ненависти, глубокой и безграничной, дремавшей до той поры, пока я не указала ей направление. «Отбросьте узкие предрассудки обычая и вашего пола, — продолжал он. — Не будьте беспомощной жертвой обстоятельств. Осмельтесь быть искренней и считать верность Вашим первым священным обетам (обетам, драгоценным своей нерушимостью) истинным следованием закону чести, религии и морали. О, вспомните ту роковую минуту, когда Вы неумолимо разорвали кольцо рук, которым, должно быть, никогда более не суждено