Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

что я вынудила у него, — иначе говоря, меня страшила даже самая отдаленная возможность встретиться с ним, ибо во избежание сожалений, которые я испытывала бы, ежедневно наблюдая тягостные для меня изменения любимых мест, лорд Арлингтон вознамерился увезти меня на это время в Лондон. Все мои протесты были напрасны. Чем более я проявляла отвращения к предстоящей поездке, тем менее он мог вообразить причин для своих опасений, и ни разу, среди прочих опасений, ему не пришло в голову, что я могу страшиться самой себя. Печальный опыт прошлого говорил мне, что малейший намек на истинную причину будет губителен, все же прочие доводы скорее укрепляли его в принятом решении, и я вынуждена была подчиниться.

Как легко, с каждой оставленной позади милей, возвращались ко мне милые сердцу, привычные впечатления! Кровь быстрее текла по жилам, подчиняясь ожившему сердцу, и даже дворец я узрела без отвращения, потому что там царил Эссекс. Леди Пемброк приняла меня в объятия, которых не охладили ни время, ни мое отсутствие. Она с радостью отметила, что в наружности моей не осталось и следа нездоровья, и решила, что я более не похожу на привидение и, следовательно, счастлива. Ах, дорогой мой, заблуждающийся друг, тлеющие угли рокового пожара, почти залитого слезами, постепенно вновь наливались жаром! Я была едва ли не опечалена, услышав о том, что Эссекс все еще в море, что он увенчан победой при Кадисе41, где его мужество уступало только его флотоводческому таланту. Чувство, испытанное мною при этом известии, заставило меня осознать, на краю какой бездны я стою, и, горячо возблагодарив Небеса за его отсутствие, я признала, что только в этом отсутствии заключается мое спасение.

Те немногие друзья, которых судьба оставила мне, радостно приветствовали мое возвращение, и в их обществе моя угнетенная душа, быть может, нашла бы некоторое облегчение, будь мне дозволено пользоваться этим обществом неограниченно. Но лорд Арлингтон по-разному видел свет, живя в нем и наблюдая его издали. Привычка знать о каждом моем шаге, когда я не нахожусь у него на глазах, настолько укоренилась в нем, что он лишил меня права распоряжаться собственным временем и не допускал, чтобы хоть малая толика его, проведенная вне дома, проходила в его отсутствие. Возмущение против запретов было одним из основных свойств моей натуры. Увы, сколько страданий оно успело навлечь на меня! Это вопиющее оскорбление одинаково затронуло мои чувства и мои принципы. Ожесточенность и неподвластность голосу разума, от которых я пыталась избавиться в тишине и уединении, вновь появились в моем характере. Я сделалась угрюмой и замкнутой; ради себя самой я воздерживалась от греховных и яростных поступков, но меня более не заботило, обязана ли я это делать... Быть может, вина лорда Арлингтона была не так велика, как поначалу казалась, ибо меня неотступно преследовала ненависть к леди Эссекс. После моего рокового обморока во дворце она сочла оправданными свои оскорбительные предположения, которые давно перешли всяческие границы; и теперь, со дня на день ожидая появления супруга, она окольными изощренными инсинуациями[6] отравляла мои мысли, дабы оградить себя от опасности, когда вернется Эссекс.

Жалкая, неразумная женщина! Прояви она великодушное сочувствие к той, у кого жестокая судьба грабительски вырвала счастье, чтобы ненароком кинуть ей, — и я всем сердцем, до последнего вздоха, желала бы ей нескончаемости этого счастья. Только чистый ум притягивает к себе ядовитую людскую злобу, как воздух — земные испарения, но, если волнения не породят в нем бури, он, как и воздух, вскоре вновь обретает ясность и постепенно возвращает благотворными дождями тяжкие земные испарения. Не замышляя дурного против самой графини Эссекс, я слишком уважала душевный покой ее мужа, чтобы напоминать ему о несчастной, чьим роковым предназначением было этот покой разрушить.

И все же я полагала, что сама добродетель не отказала бы мне в одном малом утешении, которого я желала всей душой. Взятый в плен испанский живописец написал картину, изображавшую штурм Кадиса, и Эссекс прислал ее лорду Пемброку. Среди многих лиц, запечатленных на этой картине, особенно выделялось лицо Эссекса, и все в один голос утверждали, что это лучшее из его изображений. Картина возбуждала любопытство у людей всякого звания, и галерея, где она была выставлена, никогда не пустовала. О картине говорили так много, что всеобщий интерес, вероятно, вызвал бы и у меня желание взглянуть на нее, не будь мое сердце затронуто. Однако безосновательная ревность лорда Арлингтона вынуждала меня молчать. Не решалась я и предложить, при таких обстоятельствах, нанести визит леди Пемброк, чтобы мое желание не было истолковано как доказательство того, что я повинна в недозволенных мыслях. Природа моя возмущалась против этого запрета, и, мой добрый друг, леди Пемброк (опасаясь, что самоограничение может иметь более тяжелые последствия для моего душевного равновесия, чем уступка этому желанию) нашла, как ей казалось, способ избежать опасности, грозящей и с той, и с другой стороны.

Королева устраивала в Гринвиче празднество по случаю свадьбы одного из своих фаворитов, куда был приглашен весь двор. Ожидалось представление масок и многие другие развлечения. Леди Пемброк не могла манкировать присутствием на празднестве. Не мог и лорд Арлингтон. Зная, что на этот раз его определенно не будет дома, она предложила приехать за мной в своей барке, и, прежде чем отправиться в Гринвич, препроводить в свой дом и оставить в галерее, отдав распоряжения слугам отвезти меня назад, когда я пожелаю.

В предложении этом не было ничего бесчестного или опасного, и я с радостью приняла его. Я знала, что лорду Арлингтону как родственнику жениха надлежало быть в Гринвиче с утра, и ждала назначенного часа с нетерпением, судить о котором способен лишь тот, кто, как я, целые годы живет одним кратким взглядом.

Леди Пемброк осуществила свой план с такой же легкостью, с какой его задумала, и, отправляясь в Гринвич, оставила меня на попечение своих домашних, которым было объявлено, что я намереваюсь скопировать превосходный рисунок их госпожи, находящийся в галерее. Как тяжелы тайные уловки истинно благородным душам! Я остановилась на пороге, и если бы могла, не возбудив недоумения, тут же повернуть назад, то не вошла бы в дом. В доме было тихо и безлюдно: все, кроме младших слуг, отправились вместе с господином и госпожой. Слуги, проводившие меня в галерею, заперли за мною двери, дабы оградить меня от незваных посетителей, которые, со времени присылки картины, стали здесь явлением привычным. Ах, с каким чувством взирала я на черты, неизгладимо запечатленные в