Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– О, разумеется, – согласился мистер Куорлз.

– Как подвигается книга?

– Медленно, – ответил отец, – но верно. Я собрал уже почти все материалы.

– Что ж, это уже много.

– Вы, романисты, – покровительственно сказал мистер Куорлз, – счастливый народ. Сели за стол – и написали. Никакой предварительной работы. Ничего похожего на э-это. – Он показал рукой на свои регистраторы и картотеки. Они говорили о его превосходстве, а также о тех огромных трудностях, которые ему предстояло преодолеть. Конечно, книги Филипа имеют успех. Но что такое роман? Развлечение на час – не больше: прочесть и небрежно отшвырнуть в сторону. Тогда как самый обширный труд о демократии… Роман всякий может написать. Поживет человек, а потом опишет, как он жил, – вот и все. А для того, чтобы создать самый обширный труд о демократии, необходимо делать заметки, собирать из бесчисленных источников материалы, покупать регистраторы и пишущие машинки – переносные, многоязычные, счетные; необходимы картотеки, и блокноты, и вечное перо, которым можно написать шесть тысяч слов, не наполняя его снова чернилами; необходимы диктофон и секретарь, которого вскоре придется перевести на полный рабочий день. – Ничего похожего на это, – повторил он.

– Да, конечно, – сказал Филип, расхаживая по комнате и осматривая аппаратуру отца. – Ничего похожего на это. – Он вытащил из-под пресс-папье, лежавшего рядом с закрытой пишущей машинкой, несколько газетных вырезок. – Головоломки? – спросил он, рассматривая перечеркнутые по всем направлениям чертежики. – Ты, оказывается, стал любителем кроссвордов?

Мистер Куорлз отнял у сына вырезки и спрятал их в ящик. Как неприятно, что Филип их увидел! Весь эффект от диктофона пропал.

– Де-етские забавы, – сказал он с маленьким смешком. – Но это прекрасный отдых, когда устаешь от умственной работы. Я иногда забавляюсь ими. – На самом деле мистер Куорлз проводил за кроссвордами почти все утро. Они как раз соответствовали его типу ума. Он был одним из самых опытных решателей кроссвордов своей эпохи.

Тем временем в гостиной миссис Куорлз разговаривала со своей невесткой. Миссис Куорлз была маленькая подвижная женщина с седеющими волосами, с четкими чертами правильного и красивого лица. Ее выразительные серо-голубые глаза, все время менявшие оттенок, светились жизнью и энергией. На губах, так же живо, как в ее глазах, отражались все ее мысли и чувства: ее губы были то серьезными, то строгими, то улыбались, то грустили – на них как бы разыгрывалась хроматическая гамма тончайших оттенков переживаний.

– А как малютка Фил? – осведомилась она о своем внуке.

– Великолепно.

– Милый малыш! – Теплота чувства миссис Куорлз отразилась в глубокой интонации ее голоса, в свете глаз. – Представляю себе, какой несчастной вы себя чувствовали, покидая его на такой большой срок.

Элинор едва заметно пожала плечами.

– Ну, я знала, что мисс Фулкс и мама гораздо лучше сумеют позаботиться о нем, чем я. – Она рассмеялась и покачала головой. – Боюсь, что природа не создала меня матерью. С детьми я или раздражаюсь, или их балую. Маленький Фил, конечно, прелесть, но, будь их у меня много, я, вероятно, просто сошла бы с ума.

Выражение лица миссис Куорлз изменилось.

– Но разве не чудесно было снова увидеться с ним после стольких месяцев? – Вопрос этот был задан почти тревожным тоном. Она надеялась, что Элинор ответит на него с той горячностью, какую проявила бы при этих обстоятельствах она сама. Но в то же время она боялась, что эта странная молодая женщина ответит (с той откровенностью, которая была в ней так хороша, но которая в то же время внушала беспокойство, потому что она открывала незнакомые и непонятные для Рэчел состояния души), что свидание с ребенком не доставило ей ни малейшего удовольствия. Первые слова Элинор были для нее облегчением.

– Да, это было чудесно, – сказала она, но сразу же ослабила действие этих слов, добавив: – Я и сама не ожидала, что так обрадуюсь. Но я была страшно взволнована.

Наступило молчание. «Странное существо!» – подумала миссис Куорлз, и на ее лице отразилось то изумление, которое она всегда испытывала в присутствии Элинор. Она изо всех сил старалась полюбить свою невестку; и до известной степени ей это удалось. Элинор обладала множеством прекрасных качеств. Но ей не хватало чего-то, без чего Рэчел Куорлз не могла относиться с полной симпатией ни к одному человеческому существу. Казалось, у нее от рождения отсутствуют некоторые нормальные инстинкты. Не ожидать, что почувствуешь себя счастливой, снова увидев своего ребенка, – это уже само по себе достаточно странно. Но еще более странным показался ей спокойный и небрежный тон, каким было сделано это признание. Сама она стыдилась бы сделать такое признание, даже если бы она действительно так чувствовала. Она сочла бы это своего рода кощунством, отрицанием святыни. У Рэчел было прирожденное преклонение перед святынями. Отсутствие у Элинор этого преклонения, ее неспособность хотя бы понять святость некоторых вещей мешали миссис Куорлз полюбить свою невестку так, как ей этого хотелось.

Со своей стороны Элинор ценила, уважала, искренне любила свою свекровь. Но ей было необычайно трудно общаться с человеком, чьи взгляды и побуждения представлялись ей непонятными и даже нелепыми. Миссис Куорлз была глубоко религиозна. Она никому не навязывала своей веры, но всеми силами старалась жить согласно своим убеждениям. Элинор восхищалась ею, но находила все это немного смешным и ненужным. Ее самое воспитывали в религиозном духе. Но она не помнила, чтобы когда-нибудь, даже в детстве, она серьезно верила в то, что ей говорили об ином мире и его обитателях. Иной мир внушал ей скуку; ее интересовал только этот мир. Конфирмация взволновала ее не больше, чем первое посещение театра, – вернее сказать, даже гораздо меньше. Ее отрочество прошло без всяких следов религиозного кризиса.

«По-моему, все это такая чушь», – говорила она, когда при ней спорили на подобные темы. И в ее словах не было ни аффектации, ни желания подразнить. Она просто упоминала о факте своей внутренней биографии. Религия, а вместе с ней и всякая трансцендентальная этика, всякая отвлеченная метафизика казались ей чепухой, подобно тому как запах горгонцолы казался ей отвратительным. Для нее за пределами непосредственного опыта не лежало ничего. Иногда, например в данном случае, ей хотелось думать иначе. Она с удовольствием перешагнула бы через пропасть, отделявшую ее от миссис Куорлз.