Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Это оттого, что ты никогда о нем не думаешь. А для меня многие воспоминания детства реальнее, чем эта улица. Но это потому, что я постоянно думаю о нем.

– Пожалуй, – сказал Филип. – Я очень редко вспоминаю. Вернее, почти никогда. Всегда столько дела и столько мыслей о настоящем.

– У тебя отсутствует религиозное чувство, – сказала Элинор. – К сожалению.

Они проезжали по Стрэнду. Две маленькие церквушки тщетно старались защититься от подавляющего их Дома Австралии. Во дворе Королевского колледжа группа юношей и девушек сидела на солнышке, ожидая профессора теологии. У главного входа «Гейети» уже стоял хвост; афиши анонсировали четырехсотое представление «Девушки из Биаррица». Рядом с «Савоем» по-прежнему, как и перед отъездом Филипа, продавались со скидкой ботинки – 12 шиллингов 6 пенсов за пару. На Трафальгар-сквер играли фонтаны, скалились львы сэра Эдвина Лэндсира, и любовник леди Гамильтон стоял вознесенный к облакам, точно святой Симеон-столпник. А позади черной от копоти колоннады Национальной галереи все так же бились всадники Уччелло, Рубенс похищал своих сабинянок, Венера смотрелась в зеркало, и среди ликующего хора ангелов Пьеро в волшебно-прекрасном мире рождался Иисус.

Машина повернула вниз по Уайтхоллу.

– Мне доставляет удовольствие думать о чиновниках.

– А мне нет, – сказала Элинор.

– Скребут по бумаге, – продолжал Филип, – с утра до вечера, чтобы дать нам возможность жить в мире и спокойствии. Скребут и скребут, и вот результат – Британская империя. Как удобно, – добавил он, – жить в мире, где можно поручить другим заниматься всеми скучными делами, начиная от управления страной и кончая приготовлением колбас.

У ворот конногвардейских казарм неподвижно, как статуи, стояли конные часовые. У Кенотафа пожилая леди стояла, закатив глаза и бормоча молитву над «Кодаком», с помощью которого она собиралась сделать моментальный снимок с душ девятисот тысяч убитых. Чернобородый сикх в сиреневом тюрбане вышел от Гриндли. Биг-Бен показывал двадцать семь минут двенадцатого. Дремал ли в этот час какой-нибудь маркиз в библиотеке палаты лордов? Компания американцев выгрузилась из туристского автобуса у дверей Вестминстерского аббатства. Посмотрев назад сквозь окошечко в кожаном верхе машины, Филип и Элинор убедились, что госпиталь по-прежнему нуждается в пожертвованиях.

Дом Джона Бидлэйка находился на Гровенор-роуд, он выходил на Темзу.

– Пимлико, – мечтательно сказал Филип, когда они подъехали. Он рассмеялся. – Помнишь ту глупую песенку, которую всегда распевал твой отец?

– «Мы в Пимлико с тобой пойдем», – продекламировала Элинор.

– «А дальше стих не напечатан» – не забывай. – Оба засмеялись, вспомнив комментарии Джона Бидлэйка: «А дальше стих не напечатан». – Он не напечатан во всех антологиях. Я так и не мог узнать, что же произошло, когда они попали в Пимлико. Это мучило меня несколько лет. Ничто так не воспламеняет воображение, как вычеркивание из книг неприличных мест.

– Пимлико, – повторил Филип. Старик Бидлэйк, думал он, превратил Пимлико в своего рода Олимп в духе Рабле. Эта фраза понравилась ему. Только придется поставить вместо «Рабле» – «Гаргантюа». Для тех, кто никогда не читал Рабле, его имя ассоциируется только с похабщиной. Ну что ж, тогда Олимп в духе Гаргантюа. О Гаргантюа они хоть понаслышке знают, что он был очень большой.

Джон Бидлэйк, сидевший у камина в своей мастерской, меньше всего походил на олимпийца: он казался не выше своего роста, как обычно, а наоборот – ниже. Он подставил Элинор щеку для поцелуя и вяло пожал руку Филипу.

– Рад вас видеть, – сказал он. Его голос потерял звучность: в нем не слышалось больше громких раскатов веселого хохота. Он говорил без всякого одушевления. Налитые кровью глаза были тусклы. Он похудел и постарел.

– Как ты себя чувствуешь, отец? – Элинор была удивлена и огорчена. Никогда еще она не видела отца таким.

– Неважно, – ответил он, качая головой, – неважно. С внутренностями что-то не в порядке. – Старый лев неожиданно зарычал по-прежнему. – И для чего только нужна вся эта требуха внутри нас; Бог вздумал поиздеваться над людьми, когда создал их такими. – Рычание стало жалобным. – Не понимаю, что творится у меня во внутренностях. – Он уже не рычал, а скулил. – Что-то очень неприятное. Чувствую себя отвратительно. – И старик со всеми подробностями описал симптомы своей болезни.

– Ты был у доктора? – спросила Элинор, когда он кончил.

Он покачал головой.

– Не верю я им. Все равно от них никакого толка. – На самом деле он испытывал перед докторами суеверный страх. Он боялся появления этих зловещих птиц у себя в доме.

– А следовало бы. – Она принялась уговаривать.

– Ладно, – ворчливо согласился он наконец. – Зови уж своих шарлатанов. – Но втайне он был даже доволен. Он давно уже хотел поговорить с доктором, но до сих пор суеверие оказывалось сильнее этого желания. Теперь зловещий врач придет, но не по его приглашению – по приглашению Элинор. Он за это не отвечает, значит, судьба накажет не его. Верования старого Бидлэйка были крайне запутанными.

Разговор перешел на другие темы. Теперь, когда выяснилось, что он, ничем не рискуя, может посоветоваться с доктором, Джон Бидлэйк сразу повеселел.

– Он меня беспокоит, – сказала Элинор, когда они ехали от него.

Филип кивнул.

– Семьдесят три года – не шутка. И он теперь уже не кажется моложе своих лет.

«Какая красивая голова!» – думал он. Он жалел, что не умеет рисовать. Словами этого не передашь. Конечно, можно описать – до последней морщинки. А чего этим достигнешь? Описания медлительны. А лицо воспринимаешь сразу. Одно слово, одна фраза – вот что нужно. «Одряхлевшая античная статуя». Да, это кое-что передаст. Но только это не годится. В цитатах есть что-то глупо-педантичное. Пожалуй, лучше «пергаментное изваяние». «У камина, сгорбившись, сидело пергаментное изваяние того, кто некогда был Ахиллом». Это уже ближе к цели. Без водянистых описаний. Всякий человек, хоть раз видевший Дискобола, державший в руках переплетенную в пергамент книгу, слышавший об Ахилле, увидит в этой фразе Джона Бидлэйка. А те, кто никогда не видел греческих статуй и не читал рассказа об Ахилле в книге, переплетенной в сморщенную от старости овечью кожу? Ну, до них ему нет никакого дела. «И все-таки, – подумал он, – это слишком литературно, слишком изысканно». Элинор прервала молчание.

– Интересно, как