Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

кто обладает способностями. Это и есть справедливость. Они требуют, чтобы каждый вопрос разрешался беспристрастно, разумно, независимо от партийных предрассудков или от мнения бессмысленного большинства. Это и есть свобода. Тот, кто воображает, будто свобода есть синоним всеобщего избирательного права…» Хлопнула входная дверь; в холле раздался громкий голос. На лестнице послышались громкие, поспешные шаги; весь дом дрожал от них. Дверь в кабинет распахнулась, точно позади нее взорвалась бомба. В комнату со взрывом громких извинений и приветствий вошел Эверард Уэбли.

– Как мне заслужить ваше прощение? – воскликнул он, сжимая ее руки. – Но если бы вы знали, в каком водовороте я живу! Какое счастье снова видеть вас! Вы ничуть не изменились. По-прежнему прекрасны. – Он пристально посмотрел на нее. – Все те же спокойные светлые глаза, все те же полные, грустные губы. И какой у вас чудесный вид.

Она улыбнулась ему в ответ. У него были очень темные глаза: издали казалось, что они состоят из одного зрачка. Красивые глаза, думала она, но слишком волнуют своим пристальным, блестящим взглядом. Несколько мгновений она смотрела ему прямо в глаза, потом отвернулась.

– Вы тоже, – сказала она, – вы все такой же. Но почему, собственно, мы должны меняться? – Она снова посмотрела ему в лицо и заметила, что он все еще не спускает с нее пристального взгляда. – Десять месяцев и путешествие в тропики не делают человека другим.

– Слава богу! – засмеялся Эверард. – Пойдемте позавтракаем. – А Филип? – спросил он, когда им подали рыбу. – Он тоже все такой же?

– Еще более такой же, если это возможно.

– Еще более такой же. – Эверард кивнул. – Понятно. Этого следовало ожидать. Зрелище дикарей, разгуливающих в чем мать родила, должно было укрепить его скептическое отношение к вечным истинам.

Элинор улыбнулась, но в то же время его насмешка слегка обидела ее.

– А какое действие оказало на вас зрелище многих англичан, разгуливающих в гороховых мундирах? – отпарировала она.

Эверард рассмеялся.

– Укрепило мою веру в вечные истины, разумеется.

– В вечные истины – в том числе и в самого себя?

Он кивнул.

– В том числе, разумеется, и в самого себя.

Они, улыбаясь, глядели друг на друга. И снова Элинор первая опустила глаза.

– Спасибо, что вы мне это сказали: сама я, пожалуй, не догадалась бы, что вы тоже одна из вечных истин.

Наступило молчание.

– Не извольте воображать, – сказал он наконец тоном, ставшим из шутливого серьезным, – что вам удастся вывести меня из себя, сказав, что у меня закружилась голова. – Он говорил мягко, но в нем чувствовалась огромная сила. – Другим людям это иногда удается. Но, знаете ли, низшим животным не очень-то позволяют быть надоедливыми. Их давят. И с людьми разговаривают разумно.

– Приятно слышать, что я хоть человек, – рассмеялась Элинор.

– Вы думаете, что успех вскружил мне голову? – продолжал он. – В известном смысле это, пожалуй, и верно. Но вся беда в том, что я считаю этот успех заслуженным. Скромность вредна, если она ложная. Мильтон сказал: «Ничто так не полезно человеку, как высокая самооценка, если она оправданна и справедлива». Я знаю, что мое высокое мнение о себе справедливо и заслуженно. Я знаю, я абсолютно убежден, что я могу сделать все, что я хочу. Какой смысл отрицать то, что я знаю? Я буду господином, я буду диктовать свою волю. У меня есть решимость и мужество. Очень скоро у меня будет организованная сила. А тогда я захвачу власть. Я знаю это – зачем же мне притворяться, будто я не знаю? – Он откинулся на спинку стула. Воцарилось молчание.

«Как глупо, – думала Элинор, – как смешно рассуждать подобным образом». Ее критически настроенный интеллект восставал против ее чувств. Чувства ее были возбуждены. Его слова, его голос – такой мягкий, но в то же время полный скрытой силы и страсти – волновали ее. Когда он сказал: «Я буду господином», по всему ее телу разлилась такая теплота, точно она выпила глинтвейна. «Как смешно», – повторила она про себя, пытаясь отомстить ему за его легкую победу, пытаясь наказать изменников внутри своей души, которые так легко сдались ему. Но сделанного не переделаешь. Может быть, эти слова действительно смешны, и все-таки, когда он произносил их, ее охватила дрожь восхищения, она почувствовала себя взбудораженной, у нее возникло непонятное желание ликовать и громко смеяться.

Лакей переменил тарелки. Они говорили на всякие безразличные темы: о ее путешествии, о том, что произошло в Лондоне в ее отсутствие, об общих знакомых. Принесли кофе; они закурили сигареты и снова замолчали. «Чем нарушится это молчание?» – с некоторым страхом спрашивала себя Элинор. Но она сама знала, чем оно кончится, и именно это пророческое знание заставляло ее бояться. Может быть, она сумеет опередить его и сама нарушит молчание. Может быть, если она будет продолжать болтать, ей удастся не выходить из круга незначительных тем до той минуты, когда пора будет прощаться. Но неожиданно оказалось, что говорить ей не о чем. Она почувствовала себя словно парализованной приближением неизбежного. Она могла только сидеть и ждать. И наконец неизбежное произошло.

– Вы помните, – медленно сказал он, не глядя на нее, – что я говорил вам перед вашим отъездом?

– Мне кажется, мы решили не возвращаться к этому.

Он откинул голову назад и тихонько рассмеялся.

– Напрасно вам так кажется. – Он посмотрел на нее и увидел в ее глазах растерянность и тревогу, увидел в них мольбу о пощаде. Но Эверард не знал пощады. Он положил локти на стол и подался вперед. Она опустила глаза. – Вы сказали, что внешне я не изменился, – сказал он своим мягким голосом, в котором чувствовалась скрытая страсть и сила. – Что ж, внутренне я тоже не изменился. Я все такой же, Элинор, я все такой же, как перед вашим отъездом. Я люблю вас по-прежнему, Элинор. Нет, я люблю вас еще сильнее. – Ее рука неподвижно лежала на столе. Он взял ее в свою руку. – Элинор, – прошептал он.

Она покачала головой, не подымая глаз.

Но он все говорил, мягко и страстно.

– Вы не знаете, что такое любовь, – сказал он. – Вы не знаете, что я могу дать вам. Любовь, безудержную и безрассудную, как потерянная надежда. И в то