Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

образу и подобию. Но ведь тогда, когда у него еще не было определенного характера, по образу которого он мог бы искажать события, – тогда что? Кто предрешил, что с ним должно случаться именно это, а не что-нибудь другое?

– Кто предрешает, какой стороной упадет на землю монетка? – презрительно спросил Иллидж.

– Да при чем тут монетки? – ответил Спэндрелл. – При чем тут монетки, когда мы говорим о людях? Возьмите себя. Вы что, чувствуете себя монеткой, когда с вами что-нибудь случается?

– Не все ли равно, что я чувствую? Чувства не имеют ни малейшего отношения к объективным фактам.

– Зато ощущения имеют. Наука занимается осмысливанием наших чувственных восприятий. Почему мы должны признавать научную ценность за одним видом восприятий и отрицать ее за всеми другими? Когда какое-нибудь событие мы непосредственно воспринимаем как акт Провиде́ния, это, может быть, не меньше содействует нашему познанию объективной действительности, чем непосредственное восприятие желтизны или твердости. А когда с человеком что-нибудь случается, он вовсе не чувствует себя монеткой. Он чувствует, что события имеют смысл, что они происходят в определенной последовательности. Особенно когда из раза в раз повторяются события одного типа. Скажем, решки сто раз подряд.

– Уж лучше орлы, – со смехом заметил Филип, – мы ведь как-никак интеллигенция.

Спэндрелл нахмурился. Он говорил вполне серьезно, и это шутливое замечание обидело его.

– Когда я думаю о себе, – сказал он, – я уверен, что все, что произошло со мной, было подстроено кем-то заранее. В детстве у меня было предчувствие того, чем я мог бы стать, если бы не обстоятельства. Ничего общего с моим теперешним «я».

– Что, ангелочком? – сказал Иллидж.

Спэндрелл не обратил на его слова ни малейшего внимания.

– Но с тех пор, как мне минуло пятнадцать лет, со мной начали случаться события, необычайно похожие на меня – на того меня, каким я стал теперь. – Он замолчал.

– И поэтому вместо нимба и крылышек у вас выросли копыта и хвост. Грустная история! Кстати, – обратился Иллидж к Уолтеру, – вы вот специалист по искусству или, по крайней мере, считаете себя таковым; так вот, обращали вы когда-нибудь внимание на то, что изображения ангелов абсолютно неправдоподобны и антинаучны? – Уолтер покачал головой. – Если бы у мужчины весом в семьдесят килограммов появились крылья, ему, чтобы приводить их в движение, понадобилась бы колоссальная мускулатура. А для этого, в свою очередь, нужна была бы соответственно большая грудная клетка, как у птиц. Ангел весом в сто сорок фунтов, чтобы летать так же хорошо, как, скажем, утка, должен был бы обладать грудной клеткой, выступающей вперед по меньшей мере на четыре или пять футов. Скажите это вашему отцу на тот случай, если он задумает написать Благовещение. Все существующие Гавриилы до неприличия неправдоподобны.

Тем временем Спэндрелл думал о своем отрочестве: о блаженстве среди гор, об утонченных переживаниях, угрызениях совести, о приступах раскаяния и о том, как все это – раскаяние по поводу дурного поступка в не меньшей степени, чем острое наслаждение при виде цветка или пейзажа, – как все это было связано с его чувством к матери, вырастало из него и переплеталось с ним. Он вспоминал «Парижский пансион для девиц», который он читал, накрывшись с головой одеялом, при свете карманного фонарика. Книга была написана в ту эпоху, когда верхом порнографии считались длинные черные чулки и длинные черные перчатки, когда считалось, что «целовать мужчину без усов – это все равно что есть яйцо без соли». У приапического майора, соблазнителя молодых девушек, были длинные, вьющиеся, нафабренные усы. Как ему было стыдно и как он терзался! Как он боролся и как горячо молился, чтобы Бог дал ему силу! И Бог, которому он молился, был похож на его мать. Чтобы быть достойным ее, он должен был не поддаваться искушению. Уступая соблазну, он изменял ей, он отвергал Бога. И он уже начал побеждать. И вдруг, как гром из безоблачного неба, пришло известие, что она выходит замуж за майора Нойля.

У майора Нойля тоже были вьющиеся усы.

– Блаженный Августин и кальвинисты были правы, – сказал он вслух, прерывая спор о грудной клетке серафимов.

– Все еще не успокоились? – сказал Иллидж.

– Бог спасает одних людей и осуждает других.

– Вернее сказать, он сделал бы это, если бы: а) он существовал, б) существовало бы спасение, и в)…

– Когда я думаю о войне, – прервал его Спэндрелл, – о том, чем она могла бы быть для меня и чем она стала на самом деле. – Он пожал плечами. – Да, Августин был прав.

– Я со своей стороны, – сказал Филип, – могу быть только благодарен Августину, или кому там еще, за мою искусственную ногу. Она помешала мне стать героем, но зато не дала мне стать трупом.

Спэндрелл взглянул на него; уголки его большого рта иронически вздрогнули.

– Ваше несчастье обеспечило вам спокойную, обособленную жизнь. Иными словами, событие было таким, как вы сами. Для меня же война была именно такой, каким был я. В год объявления войны я был в Оксфорде.

– А, добрый старый колледж! – сказал Иллидж; он не мог равнодушно, без язвительных замечаний слышать названия старинных и аристократических учебных заведений.

– Три чудесных семестра и дважды еще более чудесные каникулы. Тогда я впервые вкусил от алкоголя и покера и познал разницу между живыми женщинами и женщинами в отроческом воображении. Какое откровение – первая настоящая женщина! И в то же время – какое тошнотворное разочарование! После лихорадочных грез и порнографических книг это казалось таким плоским.

– Это комплимент по адресу искусства, – сказал Филип. – Я уже не раз об этом говорил. – Он улыбнулся Уолтеру, тот покраснел, вспоминая слова Филипа о том, как опасно в любви подражать высоким поэтическим образцам. – Нас воспитывают шиворот-навыворот, – продолжал Филип. – Сначала искусство, потом жизнь, сперва «Ромео и Джульетта» и похабные романы, а потом женитьба или ее эквивалент. Отсюда – разочарованность современной литературы. Это неизбежно. В доброе старое время поэты начинали с того, что теряли невинность, а потом, зная, как все это делается и что именно в этом непоэтичного, они принимались сознательно идеализировать и украшать это. Мы начинаем с поэтического и переходим к непоэтическому. Если бы юноши и девушки теряли невинность в том же возрасте, как