Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Опять? – спросила миссис Куорлз.

– Там есть один вопрос насчет этих проклятых индусов, – объяснил он, – который мне просто необходимо выяснить. Я надеюсь найти то, что мне нужно, в книге Праматханатха Банерджи. Или, может быть, об этом говорится у Радакхумуда Мукерджи. – Он произносил их имена внушительным тоном специалиста. – Это относительно ме-естного самоуправления в эпоху Маурья. Такой, знаете ли, демократизм, несмотря на деспотическую центральную власть. Например…

Сквозь дымовую завесу миссис Куорлз уловила очертания женской фигуры.

После завтрака Сидни удалился в свой кабинет и занялся утренним кроссвордом. Разновидность лука, шесть букв. Предвкушение завтрашнего дня не давало ему сосредоточиться. Ее груди, думал он, ее гладкая белая спина… Может быть, «порей»? Не годится: всего пять букв. Подойдя к книжному шкафу, он взял Библию; ее тонкие страницы зашелестели в его руках: «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои – как два козленка, двойни серны». Соломон говорил за него, и какими величавыми словами! «Округления бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника». Он перечел эти слова вслух. У Глэдис была прекрасная фигура. «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино». Восточные люди знали, что такое страсть. Принимая похотливость за страсть, мистер Куорлз считал себя очень страстным человеком. «Чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями». Страсть достойна уважения, в некоторых странах ее даже уважает закон. Поэты считают ее священной. Он целиком соглашался с поэтами. Но «как два козленка, двойни серны» – неподходящее сравнение: Глэдис была пухленькая, хотя и не жирная, тело у нее было упругое. Тогда как серны… Сидни считал себя человеком сильных страстей, положительно благородной и героической фигурой. «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами. Нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра…» Ну конечно же, это – чеснок! Шесть букв. Разновидность лука. «Мирра и алой со всякими лучшими ароматами».

На следующее утро их поезд опоздал почти на двадцать минут.

– Возмути-ительно! – повторял мистер Куорлз, взглядывая на часы. – Невыносимо!

– Ты, как видно, очень торопишься к своим индусам, – улыбнулся из своего угла Филип.

Его отец нахмурился и перевел разговор на другую тему. На Ливерпуль-стрит они разъехались в разные стороны: Сидни в одном такси, Филип и Элинор – в другом. Сидни приехал на свою квартиру как раз вовремя. Когда раздался звонок, он еще смывал дорожную грязь со своих больших мясистых рук. Он поспешно ополоснул их и вытерся, затем, придав своему лицу должное выражение, вышел в переднюю и открыл дверь. Это была Глэдис. Он принял ее с королевской снисходительностью, подняв подбородок, откинув плечи, выпятив грудь, но улыбаясь ей сверху вниз (Глэдис называла себя petite[40]) и милостиво подмигивая ей сквозь полуопущенные веки. Ему в ответ улыбнулось наглое, вульгарное курносое личико. Но не ее лицо привело мистера Куорлза в Лондон, не индивидуальная Глэдис Хелмсли: его влекла в ней женщина как таковая, ее «фигу’а», как иносказательно формулировал это Сидни.

– Вы о-очень пунктуальны, дорогая, – сказал он, протягивая ей руку.

Глэдис была несколько смущена холодностью его приветствия. После того что произошло в последний раз, она ожидала более нежного приема.

– Разве? – сказала она, потому что ей больше нечего было сказать; и так как человеческие существа располагают для выражения своих многочисленных эмоций весьма ограниченным количеством звуков и гримас, она рассмеялась, точно ее что-то позабавило, тогда как на самом деле она была удивлена и обескуражена. На языке у нее вертелся вопрос, почему он не поцеловал ее, неужели она ему надоела –уже надоела. Но она решила подождать.

– Почти слишком пунктуальны, – продолжал Сидни. – Мой поезд возмутительно опоздал. Возмутительно! – Он излучал негодование.

– Вишь ты! – сказала Глэдис. Внешняя утонченность иногда вдруг спадала с ее речи, которая становилась неприкрыто простонародной.

– Просто возмути-ительно! – сказал Сидни. – Поезда не должны опаздывать. Придется написать начальнику станции на Ливерпуль-стрит. Не знаю, – добавил он с еще более важным видом, – может быть, следовало бы написать и в «Таймс».

На Глэдис эти слова произвели впечатление. Мистер Куорлз на это и рассчитывал. Если оставить в стороне удовлетворение чувственных желаний, самым приятным в этих его сексуальных каникулах было то, что он проводил их с такими женщинами, на которых он «производил впечатление». Чувствовать себя безусловно высшим и искренне обожаемым было для Сидни не меньшим удовольствием, чем сами объятия. Уезжая в город, он отдыхал не только от нравственного образа жизни, но и от того чувства приниженности, которое неуклонно преследовало его повсюду: дома, в парламенте, в конторе. Он хотел быть человеком не только «страстным», но и великим.

Громы, которые метал Сидни, производили на Глэдис нужное впечатление. Но вместе с тем они ее забавляли. Для нее, принадлежавшей к миру бедных и терпеливых рабов заработной платы, которые мирятся с житейскими невзгодами как с явлениями природы, не зависящими ни от действий, ни от желаний людей, мистер Куорлз был олимпийцем. Он был одним из богатых; богатые не мирятся с невзгодами: они пишут письма в «Таймс», они нажимают пружины, используют свое влияние, подают формальные иски при содействии всегда дружелюбной и услужливой полиции. Глэдис это казалось удивительным, но в то же время очень комичным. В поведении Сидни было что-то чрезмерно шумное и бестолковое. Он слишком напоминал мюзик-холльную пародию на самого себя. Она восхищалась, она прекрасно понимала экономическую и социальную подоплеку поведения Сидни (именно это заставило ее так легко стать любовницей). Но, кроме того, она смеялась. Ей недоставало почтительности.

Мистер Куорлз открыл дверь гостиной и пропустил Глэдис вперед.

– Марш! – сказала Глэдис и вошла.

Он пошел следом за ней. У нее на затылке темные вьющиеся волосы оканчивались стрелкой, обращенной вниз, к спинному хребту. На ней было тонкое зеленое платье. Сквозь полупрозрачную материю чуть ниже подмышек виднелась линия, где кончалось белье и начиналось голое тело. Черный лакированный пояс косо спускался на бедра; при каждом шаге он с ритмической равномерностью подпрыгивал на ее левом бедре. Чулки были цвета загара. Выросший в эпоху, когда женщины – насколько можно было судить по внешнему виду – передвигались на колесах, мистер Куорлз был особенно восприимчив к