Поколение М - Борис Акунин

А в прошлом году вышел очень достойный арт-хаусный фильм «Народная артистка СССР» — про пожилую Книппер-Чехову. 1937 год, ей от имени партии и правительства присуждают высокое звание, а она вспоминает совсем другое время. Ее планов в сценах из начала века нет, там съемка «субъективной камерой», Антона Павловича видно как бы глазами Ольги Леонардовны, и говорит он прямо в объектив, его лицо светится любовью, голос нежен и насмешлив. Всё построено на душераздирающем контрасте между этим прекрасным лицом и советскими номенклатурными рожами, между чеховским временем и сталинским.

В новом сценарии, который принес Крёз, очень необычном и интересном, называется «Дом, увитый плющом», роль не такая возрастная, как те, но тоже совсем не молодежная.

Сниматься так редко возможно только потому, что нет нужды добывать деньги. У Фарбера заработки нерегулярные. Ему самому хватило бы, он неприхотлив, но на обеспечение привычного уровня жизни жене их, конечно, недостало бы. И то, что Лидия существует без материальных проблем, за это спасибо Сереже. Она могла бы почаще вспоминать его хотя бы из благодарности. Стыдно.

Когда нотариус ознакомил Лиду с завещанием, она растрогалась, заплакала. Сережа всё предусмотрел, обо всём позаботился. Обеспечил до конца дней, сколько бы ни прожила.

Только поэтому они с Крёзом смогли устроить свою жизнь так, как им нравится.

Купили просторную квартиру в реконструированном старинном доме, бывшую коммуналку на четыре семьи. Поделили на ее половину и его половину. Посередине салон-столовая, совместная территория. Вечером, попив чаю и посмотрев фильм или сериал, каждый идет в своё личное пространство. У Крёза в кабинете все стены в книгах и спартанская спальня, у нее будуар и гардеробная в стиле ар-нуво. Обустроил всё Крёз, еще до того, как они расписались. По интерьерной части вкус у него тоже отличный.

Было запланировано, что бракосочетание они совместят с новосельем.

Приехали из ЗАГСа, был ужин при свечах, на двоих. Лидия волновалась, как девочка перед первым свиданием — у них с Фарбером кроме галантных поцелуев в щеку ничего пока не было. Она относила это за счет его деликатности, такой анти-Савчук.

И вдруг, допив чай, он стал прощаться, пожелал спокойной ночи — я, мол, к себе.

Потрясенная, Лида пробормотала:

— Мы …будем не вместе? Я тебе не нравлюсь? Как женщина? Но зачем же тогда…?

Он на нее изумленно воззрился. Смутился, что ему было совершенно несвойственно. В глазах ужас. Забормотал сбивчивое.

— Я думал… мы никогда не обсуждали, но я полагал… Что у нас молчаливое понимание… по этом поводу. Я ведь никогда не предпринимал попыток… И видел, что тебе это нравится… Боже, неужели я ошибся?

Никогда она не видела его таким растерянным.

Вдруг сообразила: он в пятьдесят лет холостяк и ни разу не был женат, про его любовниц в их насквозь сплетническом кругу тоже ничего не болтали. Как и про любовников — уж про это точно бы судачили.

— Я… асексуален, — пролепетал всегда хладнокровный, циничный, уверенный в себе Фарбер. — Такое вот редкое природное явление… Я был уверен, что тебе эта сторона жизни тоже не нужна. Во всех твоих эротических сценах чувствуется, что ты объект, а не субъект сексуальных вожделений. Что ты позволяешь себя обнимать, но тебе самой это не нужно… Неужели я ошибся? Какой кошмар…

Лида испытала несказанное, огромное облегчение. И в тот момент окончательно поняла, что их союз будет счастливым.

Крёз говорит: «Я тебя люблю как прекрасное произведение искусства или как чудо природы. Не спят же с „Моной Лизой“ или с восходом солнца».

При таких отношениях стариться необидно и нетрудно. Так же жил со своей женой другой умный человек — Бернард Шоу. Он — до девяносто четырех, она — до восьмидесяти шести.

За спиной раздались шаги. Неуверенные.

Савчук. Наконец решился.

Лидия стояла лицом к окну, смотрела на раскинувшийся внизу город. Не обернулась. Стало интересно, с чего Валерий начнет. Скорее всего, скажет что-нибудь нейтральное, словно той отвратительной сцены не было. Или просто покашляет, чтобы привлечь внимание?

Но Савчук удивил.

Он негромко заговорил так, словно знал: она догадалась, кто подошел. И словно они не расставались на десять лет.

— Ты ведь знаешь, ты поняла тогда, что я взбесился от любви. Я, Лида, очень сильно тебя любил, всю свою жизнь.

Теперь она обернулась. Посмотрела в его грустные, совсем не змеиные, а скорее собачьи глаза.

— …Мне дураку показалось, что наконец, тридцать лет спустя, жар-птица моя. Но она, то есть ты, обожгла да улетела, причем я по твоей реакции понял: ничего и никогда не будет. Ничего и никогда. Ну и у меня перед глазами всё почернело. Как в песне: «Думал, ты будешь со мной навсегда, а ты уходишь»… Я сюда знаешь зачем явился? Чтобы попросить у тебя прощения. Не держи на меня зла. Это всё, что мне нужно.

— Я про то, о чем ты говоришь, даже не вспоминаю, — честно ответила Лидия. — Прощено и забыто.

Ему хотелось сказать что-то еще. Тонкогубый рот подергивался.

— Знаешь, Лид, кто ты? Ты мой сон. Мне часто снилось, что я бегу за чем-то желанным, тяну руки, а догнать никак не могу. История всей моей жизни… — Печально усмехнулся. — Но теперь всё. Я старый, я больше не бегаю, у меня одышка и артрит. Да и ты не бежишь, ты взлетела. Не знаю почему и как, но вижу. Мне остается только махать тебе вслед рукой, любоваться красотой твоего полета и петь.

Он действительно тихонько запел:

Ты теперь в толпе не узнаешь меня,

Только, как прежде, любя

Я отпускаю тебя.

Губы у Савчука улыбались, в глазах стояли слезы.

Это очень красиво, подумала Лидия. Когда очень некрасивый человек вдруг совершает нечто очень красивое, это особенно драгоценная, высокая красота.

А следующая мысль была: надо рассказать Крёзу про эту идею — Красота Некрасивого.

Понравилось ей и то, что Валерий не стал затягивать момент. Сказал, что собирался — и вернулся к остальным.

А Лидия снова повернулась к стеклянной стене, еще посмотреть на город.

Он тоже был некрасивый, не Париж и не Венеция. Чем-то похожий на Савчука. Жутковатый, опасный, непредсказуемый, но сейчас медная от заходящего солнца река переливалась и сияла, сталинский небоскреб походил на готический сказочный замок, и над ним тянулась белая полоса — след от самолета, словно отчерчивающий земной город от небесных сфер.

В сценарии «Дом, увитый плющом» постаревшая Маргарита в разговоре с Мастером вспоминает, как они прощались с Москвой.

Она говорит: «Черный