Провалы - Ольга Птицева

Егор замолчал, уткнулся в недоеденный пирог с курицей и шпинатом. Кот на подоконнике зевнул, показав розовую пасть и мелкие зубки. Соня ждала. Она чувствовала, как внутри Егора наматывается тугая пружина — еще немного, и он заговорит сам.

— Папа пропал в конце июня, — выдавил Егор, не поднимая головы. — Вышел из дома по работе — и все. Больше никто его не видел.

Соня сжала в руке вилку. Холодный металл впился в ладонь.

— Мама говорит, что он просто ушел, — продолжал Егор, и голос у него стал совсем детским. — Что он нас бросил. Что мужики так делают: уходят за хлебушком и возвращаются через тридцать лет. Или вообще не возвращаются. Она его вещи в мешки сложила и на балкон вынесла. Говорит — не хочу видеть. Говорит, что у него давно другая женщина была, так что ничего удивительного.

В его словах звучала такая беззащитность, что внутри у Сони все сжалось.

— Но он не такой, понимаешь? Он бы не ушел просто так. Даже если у него правда… правда другая женщина. Он бы мне сказал. Он меня… — Егор запнулся, сглотнул. — Он меня понимал. Один, блин, во всем мире. Когда у меня это все началось — гудение, вибрации, — он не таскал меня по врачам, как мама. Он говорил: может, ты и правда что-то чувствуешь? Может, это не ты сумасшедший, а мир такой.

Егор отодвинул тарелку, сгорбился над столом.

— Но перед тем, как он исчез, меня прямо жестко накрыло. Я в художку шел, и все кругом начало гудеть так, что в ушах заложило. Я даже присел на лавочку, думал, сейчас в обморок грохнусь. А потом отпустило. И папа в тот же день пропал. Совпадение, да?

— Не знаю, — честно ответила Соня. — Может, и не совпадение.

Егор вскинул на нее глаза.

— То есть ты думаешь… — Он не договорил, но Соня уловила в его голосе отчаянную надежду.

— Я думаю, что это странно, — осторожно проговорила она. — Твой папа пропадает, и у тебя начинается приступ. Моя сестра пропадает, и ты снимаешь ее на фото, хотя ее там быть не должно. Может, это как-то связано?

Егор выпрямился. От него по воздуху разошлась волна — не страха, а азарта, горячего и колючего, почти веселого, как искры от вечернего костра.

— Надо проверить, — быстро заговорил Егор. — Может, там, где она… где Ольга была, тоже гудит? Или в ее квартире?

Мама давила на Соню каждый день, звонила и надрывно шептала в трубку: Сонечка, ты когда к Ольге заедешь? Там прибраться надо, а мне так тяжело одной… Ольга вернется, а у нее такой бардак, это же нехорошо, а мы семья, нам ей помочь надо, Сонечка, приезжай, пожалуйста. Соня обещала — завтра, послезавтра, в выходные, — но так и не собралась. Противно было лезть в Ольгину жизнь, рыться в ее шкафах, трогать ее кружки и книжки. Но сейчас она полезла в сумку и достала связку ключей. Маленький металлический брелок в форме гаечного ключа холодно лег на ладонь.

— Поехали, — решилась Соня.

В метро Егор сел рядом, но сразу застыл, зажав рюкзак между коленями. Соня пыталась дышать ровно, но с каждой станцией тревога вздымалась в ней, как штормовая волна. Соня знала каждый кирпичик в доме, где жила Ольга. Серый, приземистый, с крохотными балконами и облупившейся краской на козырьках подъездов. Дом из восьмидесятых, когда строили быстро и некрасиво, зато давали квадратные метры за выслугу лет. Здесь Ольга таскала Соню за руку в школу — так, что Соня то и дело спотыкалась и хныкала: не так быстро, подожди. Здесь они, хором заболевшие ветрянкой, сидели на подоконнике и смотрели, как внизу играют в классики девчонки помладше. Здесь Ольга связала для Сони уродский свитер, но такой теплый, что Соня носила его три зимы не снимая, пока тот не порвался на локтях. Здесь Соня последний раз видела отца живым: он стоял в дверях, бледный, с синими губами, и говорил маме: «Вызывай скорую, Лен, что-то плохо мне». Мама тогда побежала за телефоном, Соня дрожащими руками пыталась найти в холодильнике валокордин, а Ольга — обиженная на отчима, уже и не вспомнить, за что именно, даже не выглянула из комнаты, где заперлась, решительно хлопнув дверью. Когда фельдшер зашел в квартиру, из спальни Ольги оглушительно грохотало

— Ты чего? — спросил Егор, когда Соня застыла у подъезда, не в силах шагнуть дальше.

— Ничего, — соврала она и потянула дверь на себя.

В подъезде пахло старой краской и кошачьей мочой. Лифт, как всегда, не работал. Соня зашагала по лестнице, Егор — за ней. На четвертом этаже она остановилась у двери с выцветшим дерматином и сунула ключ в замок. Повернула раз, потом второй. Щелкнуло.

— Заходи, — бросила Соня через плечо и шагнула внутрь.

В квартире было душно и тихо. Окна Ольга не открывала — или мама закрыла, когда уходила в прошлый раз. Соня прошла в комнату, раздвинула тяжелые шторы. Пыль взметнулась в полоске света и закружилась, как снег в ночном фонаре. Егор остался в прихожей. Он стоял, прижав рюкзак к груди, и медленно поворачивал голову — то к двери, то к коридору, то к кухне.

— Ну? — не выдержала Соня. — Гудит?

Егор качнул головой — не то да, не то нет.

— Не знаю, — наконец выдавил он. — Тут… странно. Как будто что-то есть, но слабое. Как эхо.

Соня не понимала, но кивнула. Сама она чувствовала только тяжесть — липкую, давящую, оседающую на плечи мокрую тряпку. Для Сони квартира Ольги давно уже пропиталась чем-то безрадостным. Одиночеством, наверное. Или злостью. Соня не могла разобрать.

— Походим тут, — предложила она. — Может, где-то загудит сильнее?

Егор кивнул и двинулся по коридору. Соня шла следом. Они заглянули на кухню — там на