И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

Никки медленно возвращалась к реальности. За матовым стеклом будки что-то колыхалось. Тень бабочки расплывалась смутными пятнами, принимая очертания крошечных тел, рук и ног, взмывающих вверх в радостном танце. Детские голоса сливались в визг и крики, теней становилось все больше, а их звонкий смех — все громче. Никки попыталась напрячь мышцы бедер.

Она находилась здесь уже почти сутки. Солнце давно взошло. Должно быть, сейчас было около десяти утра, и квартал вовсю жил своей жизнью. Домохозяйки с остервенением выбивали ковры, наводя последний предзимний порядок, а детсадовцев вывели гулять на площадку прямо перед невольным склепом Никки. Силуэты именно этих детей она наблюдала за стеклом уже около часа.

Она снова застонала так громко, как только могла, но не издала ни звука. «Подожду, пока кто-нибудь не подойдет ближе», — решила она, стараясь не шевелиться.

Поначалу силуэты толпились в основном у горки, но постепенно дети разбрелись по всей площадке, и некоторые подошли совсем близко. Парочка малышей уселась в песочнице с ведерками и лопатками буквально в двух метрах от нее, и один из них даже крикнул, что вокруг телефонной будки намотано «что-то странное», но никто не обратил на это внимания. Никки никто не слышал, поскольку издать более громкий стон она не могла, как не могла и пошевелиться, чтобы постучать в стекло или железную раму.

В земле под одним из листов оргалита, закрывавших нижнюю часть будки, встретились два слизня. Они приподнялись на влажной почве, прижались друг к другу брюшками и ласкали друг друга щупальцами. Какая ирония судьбы. Она умрет в полном одиночестве посреди всеобщего веселья и жизни, и, возможно, в этом не было ничего страшного. Констанд де Вере наверняка с радостью поменялся бы с ней местами, как и все те испуганные люди перед расстрельными командами в Чамчамале и Сулеймании.

«Жалкий конец, Никки», — подумала она. Она уже твердо решила сдаться и попрощаться со всем миром. Проститься со всеми надеждами, возможностями и людьми, которые их воплощали. Проститься с сестрами и братом. Со всеми теми немногими, кто утешал ее в трудную минуту.

И тут она почувствовала, как дукун смеется. Из глубины души, которую она хорошо знала, но в которой так и не нашла покоя, она ощутила, как пробуждается и овладевает ею вторая суть старших дочерей. Ей почудился запах медленно увядающих осенних листьев платана, она почувствовала тепло солнца на своих щеках, ощутила вкус поцелуев своих нерожденных детей. Она открыла глаза, ослепленная потоком света, и за этим белесым сиянием, сливавшимся с болью, она увидела, как рождается любовь.

Да, любовь. Вторая душа человечества.

Слезы застилали глаза Никки, а мысли летели своим чередом. Она подумала, что человек, которого она полюбила, так никогда об этом и не узнает. И хотя это чувство жило в ней с самой первой их встречи, только сейчас — каждой клеточкой, каждым вдохом, всеми мыслями и инстинктами — она осознала, чем оно было.

Это была любовь.

Тогда она до предела напрягла икроножные мышцы и подалась назад на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы скотч немного ослаб.

Дети резвились на площадке уже часа два. Воспитатели ненадолго уводили их перекусить и попить, и теперь они вернулись к играм.

— Не деритесь, Кес и Диана! — Высокий силуэт приблизился к песочнице и опустился на ее край. «Она села покурить», — догадалась Никки, уловив едва различимый щелчок зажигалки.

— Прекрати, Кес! Если не оставишь Диану в покое, марш из песочницы! Иди поиграй вон там, возле телефонной будки. Там тоже есть песок, — прикрикнула воспитательница.

— Ну нет! — выкрикнул мальчик.

«Да, да! — мысленно умоляла его Никки. — Пожалуйста, маленький Кес, иди поиграй сюда!»

Они еще немного поспорили, но воспитательница осталась непреклонна, и в итоге Кес с громким ревом побежал к будке. Он в сердцах пнул податливую фанерную обшивку и тяжело плюхнулся на землю, прислонившись спиной к будке. — Это не я начал, это она, а воспитательница все врет, и вообще... — бубнил он под нос. Его плюшевое пальтецо прижалось к стеклу всего в двадцати сантиметрах от ее предплечья.

Никки набрала в легкие воздуха и пискнула из последних сил, но мальчик ничего не услышал. Он ожесточенно колотил по земле лопаткой, сгребая песок в кучи, словно наказывая его за какую-то обиду, толкался спиной в стенку будки и без умолку бубнил себе под нос.

Мальчишеское упрямство способно преодолеть любые преграды в этой жизни. И саму жизнь, к несчастью, тоже.

У Никки на миг закружилась голова, она была готова сдаться.

Сделав глубокий вдох, насколько это было возможно, она ухватилась за последнюю спасительную мысль.

Несмотря на онемение мышц малого таза и общее обезвоживание, она мобилизовала все оставшиеся силы на то единственное действие, которое еще могла совершить.

Она долго тужилась, пока наконец с чувством блаженного облегчения не ощутила, как ее зажатые в паху пальцы наливаются теплом и влагой. Когда струя пробилась наружу, казалось, она не иссякнет еще долго.

Закончив, она опустила взгляд на темный ручеек под собой, который медленно выползал из-под края будки и тек прямо под плюшевое пальтецо мальчика, увлеченно продолжавшего свои раскопки.

Воспитательница затушила сигарету о бортик песочницы и поднялась на ноги. — Ну все, ребята, собираемся и идем в группу! — скомандовала она.

Никки почувствовала, как в ней угасает последняя надежда.

Но Кес продолжал сидеть на месте.

— Иди сюда, Кес! Все уже ушли! — крикнула воспитательница, сделав несколько шагов в его сторону.

Он упорно игнорировал ее.

— КОМУ СКАЗАЛА, ИДИ СЮДА!

— Не пойду, я строю замок! Тут песок классный, мокрый совсем! — Судя по его заливистому смеху, он зачерпнул горсть сырой грязи под собой и швырнул ее в Диану и воспитательницу.

Реакция последовала незамедлительно. Огромный расплывчатый силуэт за разбитым стеклом будки ринулся к мальчику, рывком поднял его на ноги и принялся трясти. — Хватит пакостить, несносный мальчишка! Да у тебя все штаны сзади мокрые! Ну почему с тобой вечно одни неприятности, Кес?

Тут она осеклась.

Глава 34

Рахман — а это было лишь одно из его многочисленных вымышленных имен — родился в маленькой деревушке в самой глубине страны, а вовсе не в Чамчамале, как значилось в его досье. Нет, Рахман происходил из глухого местечка в центральной части Ирака, где до самого горизонта простирались