И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

господи! — Воспитательница вытащила ее из будки, уложила на траву рядом с песочницей, торопливо расстегнула молнию на своей куртке, сдернула ее и осторожно подложила под голову и плечи Никки.

— Беги за помощью, Кес! — скомандовала она, строго глядя на мальчика, который все еще всхлипывал, обиженный ее грубостью.

— Нет.

— Беги живей, кому говорят!

— Мама с папой не велят мне одному переходить через дорогу, а Диана уже побежала за остальными, — упрямо ответил он.

Она откинула волосы с лица и обеспокоенно посмотрела на Никки: — Ты как? В порядке?

Никки попыталась кивнуть.

— Сможешь полежать тут минутку, пока я сбегаю за помощью? Наш детский сад всего в двух минутах отсюда. Я позвоню в полицию и скорую, а потом сразу вернусь, принесу одеяло и попить. Хорошо?

На этот раз голова Никки подчинилась чуть лучше, и она шевельнула ею.

Женщина стянула теплую куртку с громко протестующего мальчика и укрыла ею Никки. После чего бросилась бежать, таща ребенка за собой.

Сначала чувствительность вернулась к ногам — их она хотя бы немного контролировала. Следом пришла острая боль в шее. Никки слабо застонала и попыталась поднять руки, чтобы придерживать голову. Когда это не удалось, она перекатилась на бок, свернувшись калачиком, и снова попыталась пошевелить руками.

Она сжалась в комок, перевернулась и с огромным трудом встала на колени, отрываясь от сырой земли. По позвоночнику волнами расходилась стреляющая боль. Со стоном выпрямившись, она уперлась носками в землю и поднялась на ноги, шатаясь, как пьяница после бурной ночи.

Она тихонько напевала, чтобы отвлечься от жалкого состояния своего тела. — Раз, два, три — проверка связи, — прошептала она, хрипя, как рок-певец. Смех отозвался дикой болью, но теперь ее ничто не могло остановить — ни в мыслях, ни на словах. Она выжила, пусть и выглядела сейчас кошмарно: с синяками на запястьях и на шее, с промокшими брюками, грязная с ног до головы, со спутанными сальными волосами, измученная и замерзшая. Никки знала, что почва в Амстердаме — самая сырая в мире, из-за чего дома здесь строили на сваях, вбитых на пятнадцать метров в толщу ила до песчаного пласта, но окраина Харлеммерхаута, казалось, ничуть не уступала этим рекордам сырости. На ее одежде темнели влажные пятна. Она сейчас наверняка напоминала одну из тех бездомных бродяжек, что изредка появляются на привокзальной площади и тут же исчезают. Но она была жива.

Никки растерла ноги и прищурилась, глядя на проплывавшие на восток ватные облака. «Я жива!» — ликовала она, жадно впитывая каждым вернувшимся чувством шелест ветвей и запах травы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.

Донесшиеся издалека детские крики заставили ее осторожно повернуть голову.

Она заметила фургон раньше, чем увидела Рахмана. Машина стояла на дороге в самом конце игровой площадки с заведенным двигателем. Когда мужчина показался из-за задней двери фургона, она сразу его узнала. Это был тот самый человек, которого она видела в кабинете Марка де Виреса.

Он мгновенно оценил ситуацию, понял, кто перед ним, и замер, оглядывая окрестности.

От этого зрелища кровь у нее в жилах снова превратилась в лед, а шансы на спасение рухнули. Ею овладела паника.

Все домохозяйки, с самого утра выбивавшие ковры и проветривавшие одеяла перед домами, давно разошлись, и вернутся они нескоро. В пригороде все шло по строгому расписанию: сейчас было время для покупок, пока детсадовцы полдничали, а школьники ждали звонка с уроков. До тех пор они оставались один на один — Рахман и она. Совершенно одни, пока воспитательница изо всех сил пыталась утащить за собой упрямого мальчишку, чтобы поднять тревогу.

Рахман приближался, точно хищник на охоте — пугающе бесшумно и с гипнотическим хладнокровием, переводя взгляд с нее на окрестные улицы.

Она зажмурилась и попыталась сделать шаг. Было больно, но у нее получилось.

«Perempuan saya yang mahal dan manis! Моя дорогая, моя милая девочка! — взмолилась она про себя. — Давай же, беги! Лети легко, как бабочка!» Она оторвала ногу от земли, качнулась вперед, переставила вторую ногу и удержала равновесие. Превозмогая боль, она делала шаг за шагом, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Только тогда преследователь сзади перешел на бег.

— Помогите! — хрипло закричала она, перебегая дорогу и устремляясь по тротуару туда, куда воспитательница потащила Кеса. Окна домов казались мертвыми глазами — черными и безжизненными. — Помогите! — кричала она, надрывая связки.

На первом же перекрестке она свернула к главной улице, где, видит бог, должно было быть больше людей. Шаги за спиной звучали все ближе. Она бежала и кричала.

В тот самый миг, когда она уже услышала его дыхание, из бокового переулка высыпала толпа людей, преградив ему путь. Это были воспитатели из детского сада с целой оравой визжащих малышей.

Никки не посмела остановиться. Она бежала изо всех сил к концу улицы, где лениво тек поток машин, в то время как крики женщин и детей позади становились все громче.

Она опомнилась, уже сидя в автобусе, ехавшем в центр Харлема, толком не понимая, куда именно направляется и что будет делать дальше.

Водитель и пассажиры косились на нее с брезгливостью — как на сумасшедшую, которая может в любой момент вскочить и закричать, или как на опустившуюся бродяжку, к которой противно прикоснуться. Они смотрели на нее и тут же отворачивались, едва она пыталась поймать их взгляд. Никки забилась в угол, грязная, в мокрых штанах. Никого не волновало, заплатила ли она за проезд; все только и думали о том, когда она наконец выйдет.

На первом же повороте ее так сильно затошнило и повело в сторону, что пришлось вцепиться в поручень сиденья. — Наркоманка, — прошептала одна из пожилых женщин у нее за спиной.

Она пыталась сосредоточиться и молила бога, чтобы воспитатели смогли задержать Рахмана. Никки испуганно всматривалась в обгонявшие автобус машины, вжимаясь в сиденье и не смея вытянуть гудящие ноги.

В голове у нее было совершенно пусто. Автобус наконец доехал до вокзальной площади Харлема. Отсюда она знала дорогу к дому Петера де Бура.

Выходя из автобуса, она кожей чувствовала сверлящий взгляд водителя.

Глубокая, иррациональная злость накатила на нее, лишь когда впереди показался шпиль собора. Ей поручили дело, сути которого она так и не поняла, потому что Петер ничего ей не объяснил.

— Какого черта вообще происходит? — ругнулась она вслух так громко, что случайный прохожий испуганно обошел ее по