Ангельская мельница - Андреас Грубер

Но эта принадлежит моей сестре, — ответила Боман, не оборачиваясь. — Масло, холст. Одна из ее ранних работ. Я сама уже давно ничего не пишу. Преподавание не дает расслабиться, а летние месяцы нужны мне, чтобы прийти в себя.

Хогарт посмотрел на картину. Из-за широкой витиеватой рамы она казалась вдвое больше. Полотно совсем не походило на образец современного искусства.

На нем был изображен старый древесный ствол, весь в наростах, пересекавший картину наискось и утыканный тысячами тяжелых гвоздей. За этим мрачным монументом проступали лишь темные тона — от синего через серый до черного. Их можно было принять и за лес, и с тем же успехом — за силуэт средневекового города.

— На картине изображен Шток-им-Айзен. Вы знаете легенду?

Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и Боман рассказала ей старое венское предание шестнадцатого века, где, как часто бывало в те времена, дело не обошлось без пари с дьяволом.

Один горячий подмастерье-кузнец заявил, что сумеет выковать замок, который даже дьявол не откроет. Подмастерье надел на дерево железное кольцо, повесил на него замок, а ключ бросил в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно бился над металлическим обручем, пока не пришел в ярость и не утащил подмастерья с собой в ад.

С тех пор никому не удавалось снять кольцо — даже самому искусному слесарю. Говорили, будто ни одна человеческая рука не способна открыть этот замок. Поэтому каждый подмастерье, приходивший в Вену, считал своим долгом посетить ствол и в память о товарище, унесенном дьяволом, вбить в него гвоздь — пока дерево не оказалось сплошь покрыто железом.

— Шток стоит в центре Вены, на Грабене, — закончила Боман. — Благодаря медной пластинке на одном из железных штырей мы знаем, что последний гвоздь был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям.

Она невольно кивнула в сторону письменного стола.

Там стояла фотография в рамке: Линда Боман в инвалидном кресле. За ее спиной возвышалась высокая женщина в черном палантине и держала руку у Боман на плече. От снимка веяло чем-то жутким — словно за креслом стоял сам нечистый.

— Это она? — Хогарт указал на фотографию. — Вы удивительно похожи.

— Как и положено сестрам-близнецам.

На мгновение лицо Боман стало серьезным.

— Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди открылась выставка Мадлен. Ее картины можно увидеть ежедневно с восемнадцати часов. Если вам интересно, как искусство выглядит на практике и что ждет человека после учебы, сходите сегодня вечером туда со своей дочерью.

— Галерея Гримбальди? — Странное название для устроителя художественных выставок.

— Это организатор. Но их собственные помещения тесноваты: картины Мадлен для них слишком велики. Специальная выставка ее работ проходит в сводчатом подземелье Михайлергруфт.

— Вы тоже будете там сегодня вечером?

— Ни в коем случае. Моя сестра не особенно желает меня там видеть.

Улыбаясь, она отвернулась от Хогарта к Татьяне.

— Но для вашей папки с работами вовсе не обязательно писать такие тяжелые полотна маслом. Если хотите, на следующей неделе можете посетить несколько лекций в качестве вольнослушательницы — при условии, что ваши родители не против…

— О, мой отец разведен, — перебила ее Татьяна.

Боман задержала на Хогарте взгляд, и ему впервые показалось, что она внимательно рассматривает его с головы до ног. Пока он размышлял, одинока ли доцент, замужем или живет с партнером, из Татьяны уже полились чудовищные подробности — все как одна выдуманные на ходу.

— После того как мама бросила нас и уехала со своей подругой в Амстердам открывать лавку ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, мы с отцом остались одни… это было шесть лет назад.

— Татьяна, прошу тебя!

Она отмахнулась.

— Возможно, в моих жилах течет художественная кровь матери. Еще девочкой я знала, что хочу сделать со своей жизнью что-то большее, чем, скажем, оказаться секретаршей в каком-нибудь офисе. Вы ведь понимаете, что это такое, когда внутри сидит потребность прожить жизнь плодотворно: воплощать идеи, создавать вещи, которых не существовало бы, если бы их не сотворили.

Боман улыбнулась. Наверняка подобные восторженные речи подростков она слышала уже не впервые.

— Мой отец механик, он реставрирует старые машины, — продолжала Татьяна. — В каком-то смысле он тоже творческий человек, но разница все же есть, если вы понимаете, о чем я.

— Татьяна! — Хогарт схватил ее за руку. — Довольно!

Больше он никогда и никуда не возьмет с собой эту стерву.

— Дайте вашей дочери договорить.

Боман бросила на Хогарта насмешливый взгляд.

— Хорошо, когда молодые люди полны идей и жажды действия. Многое из этой эйфории жизнь у них все равно отнимет — отчасти и здесь, в академии. Потому что даже живопись — такое же ремесло, как реставрация машин: одна треть вдохновения и две трети пота. Многие приходят к нам свободными художниками, но уходят раньше срока, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла со стола большую фотографию и протянула Татьяне.

— Это снимок с прошлогоднего бала Академии. В начале осеннего семестра в моем семинаре было двадцать участников. Теперь восемь из них уже сошли с дистанции.

На фотографии была группа людей самого разного возраста; каждый — в костюме или вечернем платье. Посередине первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретельках. Рядом с ней стояла женщина, которую Хогарт знал.

— Да это же жена прокурора Хаузера?

Боман взглянула на него с удивлением.

— Вы знакомы с Фридхельмом Хаузером?

— Он… — Хогарт осекся. — Его жена отдала машину в ремонт в мою мастерскую.

— Как тесен мир. — Боман усмехнулась. — Ректор Приола наверняка уже упомянул об этом: он придает таким вещам большое значение. Среди студентов есть не только люди, призванные к искусству, как я их называю, но и представители известных семей. Анне Хаузер — одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анне Хаузер? Ее действительно так зовут? Сейчас он не имел права допустить промах.

— У Академии прекрасная репутация, — попытался он польстить Боман.

— Да бросьте! — Она небрежно махнула рукой. — Скорее дело в том, что живопись сама по себе — занятие завораживающее и притягательное, независимо от происхождения человека.

— А как вы пришли к живописи? — спросила Татьяна.

— Не хочу вас утомлять, дитя мое. Скажу только одно: я чувствовала стремление, похожее на ваше,