Ангельская мельница - Андреас Грубер

След этого шифра уходил в 1944 год. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили совместно противостоять национал-социализму и основали группу «05». Правда, ноль следовало читать как букву O, а пятерка обозначала пятую букву алфавита — E. 05 означало не что иное, как «OE», то есть Österreich — Австрия.

В последние дни Второй мировой войны этот знак часто наносили краской на фасад собора Святого Стефана, а после войны, в память о сопротивлении, выгравировали в кладке; его можно увидеть там и сегодня.

Такова была история. Но какое отношение шифр имел к убийствам двух секретарей еврейской общины? Хогарт понятия не имел, существует ли группа «05» до сих пор.

Если да — это предупреждение от нее или предупреждение ей?

С убийством Ниттеля все обстояло иначе: политическая связь там лежала на поверхности. Но в случае Островски Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж настойчиво следы вели к медицине: Островски спрятал от своего убийцы видеозапись пациентки, а из больницы похитили документы за 1988 год — очевидно, те самые данные, которыми он интересовался.

Уже несколько часов Хогарт спрашивал себя, что произошло в 1988-м. Это должно было иметь отношение к Линде Боман. Правда, одно обстоятельство не давало ему покоя: видеокассета относилась не к тому времени. Ей было самое большее десять лет.

Ветер пронесся по переулку и качнул машину. Вскоре первые капли дождя ударили в лобовое стекло. Мобильный Хогарта, стоявший на беззвучном режиме, завибрировал. Он лишь мельком взглянул на дисплей. Снова тот же номер — и снова он не ответил.

Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михайлеркеллеру, до которого от парковки было не больше пяти минут.

Сообразуясь с глубокими сводами склепа, он надел прочные ботинки и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова обозвала бы его вид полным отстоем, но он знал, как холодно в катакомбах под церковью Святого Михаила.

Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенность здешнего склепа заключалась в телах, которые в нем хранились: из-за климатических условий они не разлагались, а со временем мумифицировались.

Время от времени по многочисленным катакомбам проводили экскурсии, и Хогарт живо помнил школьные годы, когда впервые оказался перед мумией дворянина в замурованном гробу шестнадцатого века. Говорили, что в семейных усыпальницах погребено более четырех тысяч человек, ведь катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но местами уходили далеко за ее пределы.

Насколько далеко своды тянулись под городом, наверное, никто толком не знал.

Главный вход в церковь находился на Михайлерплац, а вход в склеп — с тыльной стороны здания, в Хабсбургергассе. В начале узкого переулка на стене дома трепыхался наполовину сорванный плакат: «Черная смерть в Вене».

Не слишком приветливая афиша как нельзя лучше подходила этому неприметному месту. Многоэтажные дома жались друг к другу, словно серые мазки кисти, и фронтонами почти касались крыш напротив. Не хватало только воды — и этот уголок вполне мог бы сойти за Венецию.

Вход в склеп был таким же непритязательным, как окружающие здания: ветхая кладка и черная как смоль деревянная дверь с железными накладками. Лишь витрина с объявлениями да отсутствие именных табличек выдавали, что это не жилой дом.

Прямо перед спуском в подвал к стене был прислонен рекламный штендер с названием выставки; только теперь плакат украшала уродливая черная личина. И здесь имя Мадлен Боман не упоминалось ни разу, что плохо вязалось с высоким искусством рекламы. Очевидно, известность и наплыв посетителей ее не интересовали.

Когда Хогарт собирался войти в ворота, из темноты выступила фигура.

— Привет.

— Какого черта ты здесь делаешь? — вырвалось у Хогарта.

К мрачной выставке живописи Татьяна подготовилась основательно: черные тени на веках, а в волосах — уйма геля.

— Радуйся, что я пришла. Ты же в искусстве ничего не смыслишь.

— В прошлом году я в Праге раскрыл кражу тринадцати картин маслом.

Уже произнося это, он понял, что оправдываться перед семнадцатилетней племянницей нет никакой нужды.

— Во-первых, не картин, а живописных полотен, что лишний раз доказывает: в искусстве ты не смыслишь ничего, — поправила она. — А во-вторых, тебе тогда тоже помогала женщина. Ты сам рассказывал.

— Ивона Маркович — частный детектив, занимается дзюдо и владеет «Вальтером PPK», — прошипел Хогарт.

— Все это нам не понадобится. Мы раскроем дело головой.

Татьяна развернулась и первой зашагала вниз по подвальной лестнице.

Хогарт последовал за ней. Уже через несколько ступеней стало прохладно. Сводчатый потолок блестел от сырости, как и стены. Место определенно не годилось для выставки ценных полотен. Но Мадлен Боман, похоже, считала подходящее к теме обрамление важнее сохранности экспонатов.

В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором название выставки еще раз было выведено готическими буквами.

«Черная смерть в Вене» выставка о чуме и холере — специальная экспозиция галереи Гримбальди

В чем-то вроде чаши для святой воды, устроенной в стенной нише, лежали визитные карточки художницы. Хогарт вытащил одну и рассмотрел при свете голых лампочек, свисавших с потолка вдоль открытого электрического провода.

Мадлен Боман. живописец, художница, акционистка Энгельсмюле, 1, Каленберг, A-1090 Вена-Дёблинг

Адрес был необычный. Приола ведь упоминал, что Мадлен живет одиноко и замкнуто. Интересно, однако, что ее дом на Каленберге находился неподалеку от виллы Абеля Островски.

Хогарт сунул карточку в карман и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не требовал платы за вход, и, насколько он мог различить в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни бутербродов. Казалось, здесь сделали все возможное, лишь бы не привлечь посетителей.

Тем не менее народу слонялось удивительно много — точнее сказать, чокнутых. Большинству было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редкими исключениями Хогарт видел только женщин. Они носили черные платья, серебряные цепи, множество колец; у некоторых глаза были густо подведены темными тенями, щеки тронуты мрачным румянцем, губы накрашены черным.

Самой Мадлен нигде не было. Среди этих гостей Хогарт выделялся как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в обстановку, и если бы кто-нибудь спросил о его консервативном виде, он всегда мог отговориться тем, что сопровождает дочь.

— Странные типы, — прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее.

— Это ты говоришь?

— Им же всем уже за сорок.

— А, ну да. Конечно.

Пока