И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

уху Петера, нажал кнопку ответа и прислонился своей головой к его, чтобы слышать вместе. Это была Никки. Петер судорожно вдохнул. Быть может, он слышит ее голос в последний раз. Волна воздуха всколыхнула воспоминания о прошлом. Нахлынуло забытое чувство. Сандал и фрезия, а в мыслях возник образ ее лица. Удивительно, как ей удавалось воскрешать в нем картины прошлого. Одним только голосом. Он закрыл глаза и отдался воспоминаниям: напольная мозаика в виде синей бабочки в кладовой возникла перед ним над шелестящим бамбуком и жесткой зеленой травой. Никки казалась одновременно возбужденной и встревоженной, в ее голосе сквозь всю серьезность сквозили любовь и нежность.

— Кажется, я нашла ящики, Петер. Представляешь? — взволнованно произнесла она.

— Спроси ее, где она, — прошептал Абабакия, сильнее прижав нож.

— Где ты? — спросил он так тихо, чтобы голос не сорвался.

— В Маркене, как договаривались. Что-то стряслось, Петер? — Ее голос становился все тише — в старом мобильнике садилась батарея.

Дыхание Абабакии, горячее и влажное, коснулось его щеки: — Скажи, чтобы ждала тебя на пристани.

Петер кивнул и заговорил быстро, стараясь успеть, пока связь не оборвалась: — Что-то случилось? Да нет, все в порядке. Никки, послушай! Потрясающе, что ты их нашла. Жди меня в порту, я приеду так быстро, как смогу.

У Петера екнуло под ложечкой, когда они попрощались и Абабакия нажал отбой.

— Только попробуйте ее тронуть! — прорычал он, когда лезвие ножа отодвинулось от его горла.

— А не то что?.. — ухмыльнулся Абабакия, и его брови на загрубевшем лице поползли вверх.

В подсобку влетел парень, которого отправляли проверять россказни Петера. — Его никто не знает в этих газетах. Он никогда для них не писал, ни единой строчки!

— Вот как? — Абабакия расплылся в еще более широкой улыбке. — Странно. — Он повернулся к остальным: — Тут у нас парочка трусливых прихвостней Саддама напрашивается на прогулку в канал. Кто хочет прокатить их?

— Иракцы-то? — вмешался кто-то. — Да они уже смылись.

В эту минуту Петер почувствовал себя обреченным. Он мысленно видел лицо Никки, теплое и нежное, каким оно было сегодня ночью. Знакомое, жгучее чувство бессилия и собственной никчемности заставило его потупить взор.

— Не понравилась ему эта новость, — хмыкнул кто-то.

Затем они поехали на нескольких машинах. Темный, относительно новый автомобиль пристроился к их колонне, как раз когда они сворачивали на Мидденвег.

Петер молился, чтобы это был Рэндольф Фишер, который наконец-то получил его послание.

Глава 45

Ранним субботним утром на площади перед собором в Харлеме начали устанавливать рыночные палатки, на что люди Рахмана ворчали. По их словам, это загораживало обзор, но в остальном Рахман полностью контролировал ситуацию.

Когда Петер де Бур покинул квартиру Никки Ландсаат, двое из его людей последовали за ним, а теперь их пост сменил другой человек. Ничто не должно быть оставлено на волю случая или хитрости Петера де Бура — Рахман лично об этом позаботится.

Он посмотрел на часы. Около получаса назад одна из их внештатных сотрудниц, вполне ассимилировавшаяся студентка университета с курдскими корнями по имени Лина, была отправлена в Бейлмермер, чтобы предупредить некую Мерьем Солиман и ее сына Джалала об израильском агенте, действующем под именем Петер де Бур. Ухоженный мужчина типично голландской внешности, обычно в сопровождении высокой экзотической женщины. Рахман улыбнулся. Это предупреждение точно заставит курдское семейство заговорить. Они выложат Лине все — он знал ее дар убеждения, — а затем она отчитается перед ним о результатах встречи.

Да, повод для улыбки был. Петер де Бур ничего не сможет от них скрыть.

Было еще только начало десятого утра.

Рахман спустился в пристройку подвала и убедился, что все в порядке.

В этот момент на кухне напевала его жена, а сын в своей комнате играл в «Мариоленд» на Нинтендо — из комнаты доносился целый ворох писков, гудков и регулярных победных криков. Все было хорошо, как и должно быть в субботу. И тут зазвонил телефон.

— Это меня! — крикнул сын и сорвал трубку с аппарата в прихожей. Лицо его разочарованно вытянулось, когда он протянул трубку отцу.

Это была Лина. — Муж Мерьем Солиман и трое его знакомых собирали ящики сразу после аварии, — коротко сообщила она.

Рахман сжал трубку. Наконец-то зацепка. — Ты знаешь, где эти ящики сейчас?

— Нет, но сын дал Петеру де Буру адрес курдской кофейни, где могли знать подробности. Мальчик также упомянул, что ящики могли вывезти на Маркен.

— Значит, груз все еще в стране?

— Да, думаю, да. Люди, укравшие его, давно мертвы, а вдова едва сводит концы с концами, так что вряд ли они успели его продать.

— Где ты сейчас?

— Стою у дома, где живет Мерьем Солиман.

— Хорошо, поезжай домой.

Рахман довольно прищурился. Это был прорыв. За долгие годы у них не было ни одной зацепки, и он не раз сомневался, существует ли вообще этот груз. А теперь такое. Приходилось признать: Петер де Бур действовал куда эффективнее их самих.

Он набрал номер людей, следивших за де Буром. Несмотря на помехи на линии, сообщение было ясным: — Да. Мы стоим напротив полуподвального заведения, куда зашел де Бур пару минут назад. Похоже, это место сходки курдов. Вывеска гласит «Ньюроз».

Рахман выпятил нижнюю губу. Ньюроз или Невруз — без разницы[69]. Праздник света, «Новый день». Звучит вполне по-курдски. — Держитесь на расстоянии! — приказал он. — У этих курдских дикарей глаза как у орлов.

— Мы осторожно. Мы их знаем.

— Если поедут куда-то — садитесь на хвост.

— Машина в соседнем переулке.

— А девчонка, Никки Ландсаат?

— За ней присматривает Хамид. Она все еще у себя в Валлетйес.

Хамид! Силы небесные, за ней оставили приглядывать Хамида, черт бы его побрал. Рахман прервал разговор без лишних слов и набрал его номер.

Тот ответил сонным голосом, будто дремал стоя. Умом Хамид никогда не блистал.

— Поднимись к ней! — скомандовал он. — Позвони в дверь.

— Но тогда она поймет, что я слежу за ней.

— Просто сделай это, Хамид.

Прошло семь долгих минут, прежде чем тот перезвонил.

— Ее нет! — почти кричал он. — Мне открыла абсолютно голая шлюха. Видел бы ты ее фигуру, пальчики оближешь. — Он сделал паузу, видимо, смакуя воспоминание. — Сказала,