Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова

перевести дух. Подумать. Я изобразила кашель и попросила стакан воды. Со вздохом мой собеседник поднялся и вышел за дверь. Он отсутствовал довольно долго, а вернувшись, сообщил, что Фрэнсис не будет подавать против меня заявление – мол, он все перепутал и теперь признал, что мы знакомы и он сам дал мне ключи от своего дома, просто его домработница, которая жила там во время его отъезда, не знала о наших договоренностях.

Я сглотнула. Фрэнсис солгал. Он солгал полиции, чтобы меня отпустили. Но еще он сделал это для того, чтобы они меня не послушали, не восприняли всерьез. Подал все как ссору любовников. И мои обвинения тут же лишились значимости.

Я поднялась со стула. Офицер указал мне на выход. Когда я уже отошла на несколько шагов, он окликнул меня и, рассеянно глядя в бумажки, которые держал в руках, сказал, что Фрэнсис Джеймс Харт никогда не был женат. Я переспросила – мне показалось, что я ослышалась. Он повторил – спокойно и медленно, как ребенку: Фрэнсис никогда не был женат. Я высказала предположение, что, возможно, они не были женаты официально.

Меня провели по длинному коридору, в конце которого стояла Ира. Я бросилась к ней, тальковый запах ее парфюма напомнил мне о доме. Но она оттолкнула меня и с размаху ударила по лицу.

– Как ты могла втравить моего мальчика в свою безумную затею?! Он ребенок. И любит тебя без памяти – с какого-то фига. Как ты могла?! – Она лупила меня по лицу и по плечам, я не сопротивлялась.

Как я могла? Как я могла? На этот вопрос у меня не было ответа. Я вообще забыла о Ростике. За эти несколько часов в участке я ни на секунду не задумалась о том, что стало с ним после того, как полицейские посадили меня на заднее сиденье патрульной машины.

Я молчала и старательно отводила взгляд, но Ира поймала его.

– Прекрати красть у меня все самое дорогое! – рыкнула она. – Ты украла историю моей жизни и сделала из нее свою идиотскую книжку, выдав все наши разговоры, все мои чувства, все, что со мной случилось, за свой вымысел и свои мысли. Тогда я была маленькой и глупой, я позволила тебе это сделать. Сейчас ты крадешь у меня сына.

Я хотела сказать ей, что ничего не краду. Что она вдохновляет меня и всегда вдохновляла, что ее безумная трагическая любовь, ее молодость, ее огонь заменили мне мои переживания. Что я люблю ее, что она мой кумир. Она поднимается с любого дна и вытаскивает меня, она – источник силы и жизни. И я вижу все это в ее сыне. Да, я совершила ужасную ошибку, втянув его в эту историю. Но все же закончилось хорошо. Ведь так? Никто не будет выдвигать обвинений. Мы все можем пойти домой. Поужинать пиццей, посмотреть фильм, посмеяться над этой дурацкой историей. Но я промолчала. Просто промолчала. От усталости, от глупости, от обиды. И вскоре пожалела об этом молчании.

Перед тем как мы вышли из участка, она больно впилась пальцами в мое плечо и прошептала, что сегодняшняя ночь в ее доме – последняя для меня. Когда я спросила, куда же я пойду, она посмотрела на меня так, будто снова хотела ударить.

В машине Ира указала мне на заднее сиденье. Там, сгорбившись, дремал Ростик. Я обняла его, попросила прощения, но, поймав в зеркале заднего вида Ирин взгляд, тут же отстранилась. Всю дорогу мы ехали молча.

Утром она подняла меня еще до рассвета. На улице ожидало такси.

Когда за мной захлопнулась дверь, я начала рыдать – так сильно, что минут пять не могла объяснить таксисту, куда ехать. Но это оказалось и не нужно. Он вез меня в гостиницу возле аэропорта – так распорядилась Ира.

До моего вылета оставалось 24 часа. Я шла по длинным коридорам старого здания, ступая по отсыревшим коврам с психоделическим рисунком, сиреневым на голубом, и мне казалось, что мои ноги проваливаются. Я съела размокшее буррито из автомата с закусками, который обнаружила в коридоре, вынула из мини-бара маленькие бутылки с виски и разбавила алкоголь водой из-под крана. Каждые пять минут я проверяла телефон. Я очень надеялась на звонок от Иры. Она ведь вспыльчивая, но отходчивая. Простить меня нельзя, однако можно понять. Наверное.

Но она так и не позвонила. А я, мучаясь бессонницей, вышла пройтись по полупустой парковке в поисках кого-нибудь, у кого могла бы стрельнуть сигарету. Над головой ревели взлетающие самолеты. Я думала о том, как просто все решилось бы, если бы один из них упал мне на голову и прикончил. Сигарет я так и не нашла.

Вернувшись в отель, я уже направлялась к лифту, когда меня окликнул заспанный ночной менеджер. Меня искала какая-то женщина. По описанию я тут же узнала Иру. Это было всего минут десять назад, но, выбежав на улицу, я ее там не обнаружила. Я набрала ее номер, послушала длинные гудки. Она перезвонит – я не сомневалась. Она перезвонит, и все будет хорошо. Мне не придется никуда уезжать…

Я уснула с улыбкой.

Меня разбудил телефонный звонок.

– Ирка? Ты где? – Спросонья мой голос звучал хрипло и плаксиво.

– Саша, моя мама не с тобой? – раздался взволнованный шепот Ростика. – Она пропала.

Когда он завершил разговор, я начала кругами ходить по комнате. Еще раз набрала номер Иры и опять позвонила в пустоту. А когда нажала на отбой, заметила уведомление: на моем автоответчике кто-то оставил сообщение. Трясущимся пальцем я кликнула на ссылку.

– Саша, я была неправа, – бормотала Ира. – Ты не догадываешься, какой он монстр! Если ты поехала в Мори Пойнт, умоляю тебя, возвращайся назад!

Теперь я знала, куда отправилась Ира, не обнаружив меня в гостинице.

Я ждала Гамлета в лобби и листала старые фотографии. На одной из них – Ира, Ростик и я в парке на Елагином острове. Мы лежим на зеленой траве, в пушистых кудряшках Ростика запутался пух от одуванчика. В тот день я выложила в Сеть первую главу своей книги, где от первого лица писала об отношениях Ирки с Максимом, ублюдком из театрального, который бросил ее беременную, но перед тем дал ей прожить одно лето нереального истерического счастья. Такого, каким оно бывает, только когда уже понятно: все кончится плохо и даже хуже. Я подглядывала за ними, подслушивала, всегда пыталась увязаться за этой парочкой, когда они ехали на электричке в Солнечное – загорать и целоваться в желтой воде залива – или забирались на крыши многоэтажек, чтобы смотреть на город с высоты и пить одно пиво на двоих под гул проносящегося мимо товарняка. В августе Максим перевелся и уехал в Москву, Ира узнала об этом от подруги. Я впитывала ее несчастье с той же жадностью, с какой перед этим наполнялась ее счастьем. Я записывала оброненные Ирой слова и ругательства. Наблюдала за углом наклона ее головы, когда она плакала, закрыв лицо руками, копировала манеру речи – проглоченные «л», привычку задавать вопрос там, где требовалось утверждение. Душилась ее духами.

Я писала о ней, но никогда не подозревала о том, что она восприняла это как предательство. Мне казалось, что это льстило ей, что между нами была какая-то немая договоренность: над ее разбитым сердцем плакал миллион школьниц. Я ошибалась. Этим объяснялось то удушье, которым сопровождалась наша дружба уже потом, когда мы стали взрослыми: она думала, что я хотела походить на нее, а я хотела стать ею…

Двадцать минут спустя я уже указывала Гамлету, где сворачивать с шоссе. Незаметная подъездная дорога вилась среди распластавшихся на камнях суккулентов и цветущего мха. Я первая заметила машину. На то, чтобы не вскрикнуть, у меня ушли все силы, поэтому, когда закричал Ростик, я уже не смогла задержать его – он бросился к автомобилю, едва Гамлет остановился.

Иры в салоне не было. Машина стояла не запертая, Ирин телефон валялся на сиденье, полностью разряженный. Рядом – початая бутылка коньяка. В проигрывателе звучал Ирин плей-лист, наши любимые песни еще со школы. «Просто такая