Чужой - Арно Штробель

Останавливаюсь.

Она всё ещё сидит на полу, глядя в стену? Или уже ушла? Может, после моей выходки окончательно уверилась: я не тот, за кого себя выдаю?

Не стал бы её винить. Больше того — понял бы. Разве человек, который любит так, как я ей клялся, способен на подобное? Орать, хватать, беситься — и сбежать, бросив её одну, когда она беспомощнее некуда?

Надо вернуться. Сейчас же.

Может, она ещё там. Может, несмотря ни на что, поверит.

Шаг ускоряется. Ещё. И вот я уже бегу. Угол, наша улица — мчусь что есть духу. Каждая секунда на счету.

Ещё несколько метров — шаг замедляется.

Останавливаюсь.

Уходи.

Она хотела, чтобы я исчез. Оттолкнула, когда я пытался просить прощения.

Прислушиваюсь к себе. Внутри клокочет. Что, если она оттолкнёт снова? Как я отреагирую?

После случившегося я не могу ручаться за себя. Способен ли я причинить ей настоящий вред, если она скажет или сделает что-то, от чего меня накроет опять? Или сильнее прежнего?

Нет. Не сейчас. Я не могу возвращаться.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 17

Дверь снова закрывается — но на этот раз мягко. Контрапунктом к тому, что осталось за ней. Эрик ушёл, а я медленно, очень медленно сползаю спиной по стене на пол.

Я должна радоваться. Он орал на меня, тряс, назвал безумной. С первой минуты нашей встречи я мечтала об одном — чтобы он исчез. Вот он и исчез.

А что-то внутри восстаёт.

Лучшее доказательство того, что я сейчас не в себе. Вытираю слёзы. Осторожно ощупываю предплечья. Больно. К утру проступят синяки — такие, с которыми любой полицейский примет заявление не раздумывая.

Но сильнее всего болят не руки. Болит… сама не знаю что. Где вообще помещаются чувства?

То, как он смотрел на меня. Измождённость, раненость — всё, что хлынуло наружу, оказалось убедительнее десятого или двадцатого «Я же тебя люблю».

Некоторые вещи невозможно сыграть. Лжёт он или нет, помолвлены мы или нет — он что-то ко мне чувствует. И чувство это сильное.

Мои собственные… в них я разобраться уже не способна. Вспышка насилия непростительна. Она разверзла между нами ещё одну пропасть. И всё же был один головокружительный миг — когда он обнял меня, заслоняя от Бартша, — и мне пришлось давить в себе порыв прижаться к нему. Просто рухнуть. Раствориться.

Как же просто это было бы. И как хорошо.

Но та часть меня, что удержала, оказалась права. Потому что несколько минут спустя Эрик обнажил то, что ещё в нём таится. Ярость. Несдержанность. Грубая сила.

То, что секундой позже он ужаснулся сильнее моего, я не вправе считать оправданием. Как и его жалкую попытку извиниться.

Лучше приму как улику. Вполне возможно, грубо он обходится со мной не впервые. Версия доктора Шаттауэр делается всё правдоподобнее: я знаю Эрика, но вытеснила его, потому что он меня травмировал. Систематизированная амнезия.

Насколько чудовищным было то, что он со мной сотворил?

И догадывается ли Бартш? «Мне здесь важнее всего вы и ваша безопасность», — произнёс он, прежде чем недвусмысленно предложить помощь.

А если проблемы Эрика на работе тоже коренятся в неспособности обуздать гнев?

Тогда неудивительно, что он рвался спровадить штатного психолога. То и дело перебивал, не давал договорить.

Всё складывается в картину. Логичную — пусть и с изъянами.

Медленно поднимаюсь и подхожу к окну. Серебристый «Ауди» по-прежнему у дома — значит, Эрик ушёл пешком. Значит, вернётся. Рано или поздно, но сегодня вечером.

Машина здесь. Пожалуй, это и всё. Вещей Эрика — обуви, книг, фотографий, обыкновенных мелочей, из которых соткан быт, — я не вытеснила. Их попросту нет. Как мне поверить, что мы живём вместе? Как он сам — как вообще кто-либо — может в это верить?

И всё-таки во мне живут ощущения, которых я не понимаю. Укол разочарования оттого, что он рассказал коллегам о моём якобы спутанном сознании. Будь он чужим — мне было бы всё равно.

И давеча, когда он кричал и тряс меня, — да, я вздрогнула. Но если вслушаться в себя честно, я не боялась, что он способен навредить. Совсем не так, как в тот первый раз, когда он возник на пороге и страх оказался единственным, что я ощущала. Ледяной. Всепоглощающий.

Пять дней назад. Худшие пять дней моей жизни. Как вышло, что именно за это время я прониклась чем-то похожим на доверие — к человеку, из-за которого всё началось? Неужели хватило двух суток у больничной койки?

Не знаю.

Честное слово — не знаю.

И понятия не имею, как быть, когда он вернётся. Выставить за дверь? Попытаться поговорить? Запереться в спальне, отложить всё до утра? Уйти самой, снять номер в гостинице, уступить ему поле боя?

Ещё раз выглядываю в окно. Эрика не видно. Есть время подумать. Выстроить план.

В гостиной — наполовину полный стакан Бартша и тонкий, не успевший выветриться шлейф его одеколона. Запах знакомый, а название ускользает. Приторно-сладкий, с табачной нотой, которая мне противна.

Беру стакан, несу на кухню, ополаскиваю. Привычные машинальные движения — от них становится спокойнее. Сосредотачиваюсь на струе воды, на прохладном стекле под пальцами. Внутри понемногу стихает.

Доктор Шаттауэр. Позвонить ей завтра… Нет, завтра суббота. Неважно. Выходные выдержу. А в понедельник всерьёз возьмусь за эту головоломку. Выжидать, пускать на самотёк — не моё. Хватит. Чёрт возьми, хватит.

У плиты лежат креветки; из-под упаковки по столешнице расплылось влажное пятно. Наверняка наполовину оттаяли.

Давеча, когда Эрик предложил приготовить ужин, я впервые за пять дней расслабилась. Я радовалась еде — или разговору с ним? Его обществу?

Возможно. Так или иначе, вид упаковки будит что-то похожее на тоску. Наверное, это усталость. Я вымотана — хотя и не желаю себе в этом признаваться.

Прилечь бы на диван. На пару минут. С журналом — на книгу не хватит головы.

А если усну — и Эрик вернётся?

Мысль тревожит, но не пугает. Он вытащил меня из душевой, когда я лежала без сознания, рискуя собственной жизнью. Он…

Решение вспыхивает разом, целиком. Когда он вернётся — поговорим. Я расскажу всё, что со мной творится. Без утайки.

Гашу свет на кухне. Похолодало. Растираю предплечья и вздрагиваю. Да. Об этом тоже скажу.

Боль обрушивается так стремительно, что я осознаю случившееся уже с пола.

Голова гудит. Слёзы хлещут из глаз. Оглядываться не нужно.

Это я сама ударилась виском о дверной