Последний свет - Дин Кунц

минутная зависть, их неблагородные порывы выглядели почти невинными. И всё же это нежеланное знание меняло то, как Макани смотрела на каждого; чтобы сохранить в себе прежний образ тех, кого любила, — тот, что был у неё до того, как пробудилась эта сила, — она всё реже брала их за руки, почти не целовала и даже отдёргивалась от их прикосновений.

Год за годом становилось хуже: со временем она сделалась ещё чувствительнее к текущему — сиюминутному — самому тёмному секрету любого человека, которого знала слишком хорошо. С близкими и друзьями уже не требовалось касаться кожи. Стоило кому-то по-дружески положить ладонь ей на плечо — и сквозь одежду к ней просачивались тлеющая обида или неблагородное желание, занимавшее человека в тот миг.

Однажды, потеряв парня, чьей любви добивалась, Дженис позавидовала голубым глазам Макани, доставшимся от их ирландца-отца, и капризно — по-детски — пожелала младшей сестре такого несчастья, которое лишит её красоты.

Роберт, настаивавший, что он Лопака, как-то раз разозлился из-за того, что сослуживец получил незаслуженное повышение. Он страстно желал придумать способ подставить этого человека — так, чтобы его уволили за какой-нибудь проступок.

Зависть Дженис прошла бы. Она любила Макани не меньше, чем Макани любила её. Ни одна из них не причинит другой вреда и не станет радоваться чужому несчастью. Точно так же Роберт был слишком нравственно цельным, чтобы хоть как-то воплотить своё недостойное желание.

Если бы Макани умела читать мысли целиком — или хотя бы видеть более широкий спектр того, о чём человек думает, — её странный дар, возможно, был бы переносимее. Но когда происходило прикосновение, если человека в тот момент не держали в клещах горькая обида, жадная зависть или какой-нибудь особенно жестокий импульс, Макани не получала вообще никакого «психического» отклика. Она была настроена только на гнусные, яростно переживаемые эмоции и желания, которые люди никогда не раскрыли бы добровольно. Ей становился известен лишь самый низкий, самый мелочный, самый злой секрет — или невысказанное, постыдное влечение. И из-за этого ей всё труднее было помнить: тот взгляд в чужое сердце, который ей давали, — не сумма человека и даже не показатель его истинного «я», а лишь крошечная доля реальной природы.

Чтобы уберечь себя от повторяющихся травм, которые со временем сделали бы её циничной, которые могли бы привести к недоверию к тем, кого она любила сильнее всего, она сама изгнала себя из славного Оаху — вскоре после своего двадцатилетия.

На материке у неё появились друзья, но близка с ними она была не так, как могла бы. Она выстраивала отношения более официальные, чем принято в непринуждённой Южной Калифорнии, — без этой обычной тактильности, без привычной всем обнимательности. Неизбежно она проводила больше времени одна, чем ей хотелось бы.

Любовник для неё означал куда больший эмоциональный риск и куда большую вероятность сердечной боли, чем для людей, не обременённых её паранормальным даром. В минуты самой глубокой близости, когда она отдавалась страсти, она становилась как будто ещё более восприимчивой — и если партнёр носил в себе чрезмерную ненависть к кому-то или прятал от мира отталкивающее желание, в экстазе он мог выдать это без всякой воли, сам того не желая.

Она не собиралась тащить Рэйнерa Спаркса в постель в этот день. Может быть, и никогда. Но пока что он ей нравился. Одна лишь возможность близости — нежности и дружбы, которые, возможно, вырастут в любовь, — подняла ей настроение почти так же, как часы на волнах. И теперь она тянула время, снова петляла по улочкам мыса, боялась: стоит ей только посметь потянуться к перспективе нормальных отношений — и эту перспективу у неё вырвут из рук.

Наконец она припарковалась на общественной стоянке у пирса. Накинула лёгкую кофту с длинными рукавами — в тон её бордшортам — и минуту-другую постояла возле машины, слушая водяной гул прибоя, который с тяжёлой мерностью бил в берег, — звук вечности, объявляющей о себе, а значит, голос надежды.

Она пошла в «Шаркин», в ресторанчик, где в кабинке ждал Рэйнер. До чего же он был хорош собой. И как, казалось, он ею восхищался — когда увидел, что она идёт к нему.

3

Внутри прекрасного мужчины

С потолка свисали акулы в натуральную величину — не пластиковые муляжи, а настоящие экземпляры, сохранённые таксидермистом, такие же гибкие, какими были бы в плавании, словно и теперь высматривали очередную добычу. На стенах висели яркие кастомные сёрфборды и фотографии местных знаменитостей сёрфинга — от тридцатых годов до наших дней. Столешницы — из пластин коа: красных, блестящих, с чувственным рисунком волокон. Для ностальгического фона — Dick Dale и Deltones, Beach Boys, Ventures, Santo & Johnny, Chantays, Jan and Dean. Дольки лайма украшали пивные бокалы. Это могло бы показаться чересчур тематическим рестораном, если бы детали не были точными и настоящими и если бы хозяева не были сёрферами всю жизнь.

Сделав долгий глоток ледяного пива, пока Рэйнер просматривал знакомое меню, Макани сказала:

— А чем ты занимаешься, когда не смотришь на девушек на пляже?

— Случалось и мне самому выгребать и ловить волны.

— Сегодня я тебя на воде не видела.

— И не увидела бы — ты была слишком в этом.

— Я была в этом, — призналась она.

— Подозреваю, ты всегда в этом. Никогда не видел такой сосредоточенности. — Он отложил меню. — Так где ты впервые научилась сёрфить?

— На Оаху. Я там родилась.

— Хамакуапоко? — спросил он, назвав популярное и порой непростое место для сёрфинга на Оаху.

— Там тоже училась. Да везде по острову — с семи лет, когда я ещё каталась только на бодиборде.

— Нуумехалани? — спросил он и, возможно чтобы впечатлить её тем, что знает больше, чем одно название, перевёл: — «Небесное место, где ты один». То есть — один с богами, сколько бы народу там ни было.

— Конечно. Я там так часто бывала, что могла бы, пожалуй, заявить права на часть пляжа.

Что-то похожее на восторг оживило его лицо. Он поднял бокал к губам и отпил, а Макани ждала, что же его так развеселило.

Он слизнул пену с губ, поставил бокал и сказал:

— Я однажды видел тебя там.

— Не думаю. Я уже больше пяти лет не была на Оаху.

— Это было десять лет назад. До моего двадцать первого