Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Что это тут у вас такое?

— Частная вечеринка ко дню рождения, офицер.

— В шерифском департаменте офицеров не водится, у нас помощники, — говорит он, обходя Dodge.

— Простите, помощник. Моя ошибка.

— Ошибка покрупнее в том, что я никакой не помощник. Я сам шериф.

Безымянный говорит:

— Ламонт Дюбуа.

— Ты про меня слыхал.

— Да, сэр.

По словам Туза Бубен, доктор Генри Сайфанкл разместил одну из своих клиник здесь отчасти потому, что шериф и многие судьи в этом округе продаются и обеспечивают любую защиту, которая может понадобиться их друзьям.

— Конечно, я о вас слышал.

— Это, может, потому что я посадил за решётку кого-то из твоих родичей?

— Нет, сэр. Не знаю за собой такого.

Теперь они стоят друг перед другом.

Оглядывая припаркованные машины, шериф говорит:

— Не похоже, чтоб тут народу хватило забить весь ресторан какой-нибудь вечеринкой.

— Да, сэр. Вы правы. Но они забронировали все столики.

— Я заехал за пирогом и кофе.

Безымянный вздыхает и кивает.

— Сэр, я бы и пирог испёк, и кофе сварил сам, если бы мог. Но всё, что я могу — прояснить, что сказал про день рождения, чтобы вы поняли моё положение.

Дюбуа держит руку на рукояти пистолета в кобуре.

— Тебе надо бы прояснить насчёт дня рождения.

— Мне следовало сказать, что это деловая встреча: люди из города приехали обсудить сделку с мистером Фошёром.

Почувствовав, что требуется демонстрация силы, агенты в восьми машинах открывают водительские двери и выходят.

Обдумав это, Дюбуа говорит:

— Откуда будут эти шофёры и эти бизнесмены?

— С севера.

— Из Канады, что ли?

— Нет, сэр. Не настолько уж с севера.

— Тогда из Чикаго?

Безымянный пожимает плечами.

— Не за рецептами они такую даль проделали. Значит, вы хотите сказать… там сейчас треплются не с Одило, а с его папашей Отисом.

— Сэр, я не вправе говорить. Но я знаю: семья Фошёров относится к вам с большим уважением. Так что я уверен: они не станут держать вас в неведении, если любая их договорённость может затронуть местные органы правопорядка.

Они секунду молча смотрят друг другу в глаза, и затем шериф Дюбуа спрашивает:

— Как вас зовут?

— Кайзер Сёзе.

Блеск в глазах шерифа подсказывает, что чувство юмора у него всё-таки есть.

— Так в водительских правах и написано, да?

— Да, сэр. Я дважды проверил.

Дюбуа не может удержаться от смеха.

— Похоже, придётся искать этот чёртов пирог и кофе где-нибудь ещё.

Он убирает руку с рукояти пистолета в кобуре, усаживается за руль Dodge Charger и уезжает.

Остальные агенты садятся в машины и захлопывают двери.

Всё кончено.

Пока Безымянный смотрит, как огни патрульной машины тают в темноте, мир вокруг растворяется в видении другого мгновения этой ночи: шериф Ламонт Дюбуа на фоне мигающих красно-синих огней своего патруля быстро идёт по осевой линии ночного шоссе, неся дробовик. Страх искажает его лицо, когда он нажимает на спуск.

Видение испаряется, и реальный мир снова твердеет.

Никогда не бывает, что всё кончено, когда всё кончено.

10

Диковинные посетители заказывают напитки и ужин, разговаривают и смеются, словно не замечают собственной странности. Они не обращают внимания на доктора Генри Сайфанкла, даже не смотрят в его сторону — будто он невидимка, — но он знает: они здесь из-за него. Двое детей с синдромом Дауна заворожённо слушают какую-то историю, которую рассказывает их отец-воин; правая рука у него — протез. Четверо взрослых людей с синдромом Дауна сидят за отдельным столом. Вот мужчина, чьё лицо искривлено отвратительными ожоговыми рубцами. Вон там слепец в компании женщины столь непривлекательной, что даже партнёр без зрения должен бы распознать на ощупь её отталкивающую заурядность. За столом — ребёнок со spina bifida, в инвалидной коляске. Генри пробирает холод при виде женщины-альбиноса: её кожа ещё бледнее, чем белые волосы, а глаза — розовые.

Для доктора самый жуткий и необъяснимый из всех его соседей по залу — горбатый мужчина с тяжёлой формой акромегалии, гормонального расстройства, от которого страдал Человек-слон. Он носит просторное серое пальто, чтобы скрывать уродство тела; капюшон откинут. Череп у него чудовищно деформирован: нависающая каменная плита лба, выдвинутая челюсть, грозное, пугающее лицо. Болезнь современной медицине хорошо известна; если распознать её рано, её лечат лекарствами и облучением — или операцией, удаляя аденому гипофиза, доброкачественную опухоль, из-за которой вырабатывается избыток гормона роста. Это недуг девятнадцатого века; гражданам двадцать первого не должно бы приходиться тревожиться от вида столь запущенной акромегалии.

Генри потерял аппетит. В бокале ещё осталось несколько глотков мартини, но мысль о том, чтобы выпить даже эту подкрепляющую жидкость, вызывает тошнотный приступ. Эти люди собрались здесь, чтобы причинить ему вред. Каким-то образом они узнали о сути дела его жизни — очевидно, неверно её поняли и приняли на свой счёт. Они намерены отомстить за тех, кого он столь милосердно отправил на покой. Поскольку он человек глубокой доброты, он никогда прежде не признавал того, что теперь, внезапно, принимает как истину: всякий уродливый или инвалид, всякий несовершенный индивид так же жалок внутри, как и обезображен снаружи. Теперь он видит: они не достойны жалости и не просто бремя для общества; они — зло, они опасны.

Его парализует одна мысль: подняться и уйти из ресторана, пройти мимо этих тварей. С каждой секундой они кажутся ему всё более зловещими, и он нутром чувствует: против него совершат ужасное насилие. Он не способен защититься. Он человек мягкий; он всегда освобождал больных и слабых от этого мира с как можно меньшей болью, с состраданием, какого собравшиеся здесь ему не окажут.

Озирая зал с нарастающей тревогой, он замечает: мужчина с акромегалией смотрит на него. Глаза, глубоко посаженные под тяжёлой костяной надбровной дугой, горят ненавистью. Генри отворачивается — и тут же встречается взглядом с женщиной-альбиносом. Её призрачное лицо чужое, но выражение читается без труда: презрение, враждебность.

Они больше не притворяются безразличными. Внезапно все уставились на него. И все умолкли.

Он не может представить, кто они, откуда, каким образом узнали о нём правду. Но это уже не важно. Важно лишь одно — они здесь.

Генри всегда отличался редкой для этой культуры человеческих овец верностью своим убеждениям — люди верят тому, во что велят верить социальные сети в данный момент,