Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

стоит на грунтовой служебной лесной дороге, скрытый от движения на шоссе. В машине Безымянный один, но он находится во главе цепочки из ещё восьми автомобилей, которыми управляют агенты Туза; в них — двадцать два пассажира, каждому из которых заплатили по тридцать тысяч долларов за службу и молчание. Нескольким доводилось получать медицинскую помощь у сотрудников Клиники сострадательной помощи, но никто из них не был пациентом Генри Сайфанкла. Однако у всех двадцати двух есть любимый родственник или близкий друг, ставший получателем настойчивой милости доктора. Некоторые и прежде подозревали его; другие относились к нему с уважением; но теперь все убеждены в его виновности. Доказательства, которые представили бы агенты Туза, продажный шериф Ламонт Дюбуа — как и другие люди в окружных и штатных властных структурах — просто отверг бы. Но, как обычно, простые люди мудрее и лучше умеют распознавать правду о вещах, чем элиты, которые утверждают, будто служат им.

Декабрьская ночь приятно прохладна. Безымянный оставляет приоткрытым водительское окно, потому что лесной воздух свеж и сладок, пахнет соснами.

Из самой глубины леса доносятся кличи сов — такие одинокие, как любой звук, что ему доводилось слышать. Похоже, птицы требуют, чтобы он назвал себя и объяснился, но он не в силах этого сделать. Какая-то странная наука избавила его от всех воспоминаний о прежней, по-видимому тяжкой жизни, подарила чувство времени настолько точное, что ему не нужны ни наручные часы, ни будильник, а порой — и ясновидческие вспышки прошлого или будущего. Он понимает, что должен быть благодарен за позволение забыть, но хоть тяжесть памяти снята с него, бремя тайны почти так же тяжело.

Как человек без прошлого, он целиком определяет себя своей нынешней работой — и этого недостаточно. Он охотится не за справедливостью для людей вроде Генри Сайфанкла, потому что справедливость так меняется от эпохи к эпохе и от культуры к культуре и так часто основана на эмоциях, что никогда не может быть высшим мерилом жизни; он ищет истину — жёсткую истину — и надеется добиться, чтобы его цели столкнулись с её последствиями. Но он ничего не знает о правде о самом себе, и, не имея прошлого, на котором можно строить, всё меньше способен увидеть будущее, ради которого стоило бы стремиться. Они — кто бы они ни были — не позволяют ему помнить даже то, что ему снится, эти ночные фантазии, которые могли бы быть целительными; поэтому его неизвестное прошлое гноится в нём и не даёт покоя. В последнее время одиночество порой становится безысходным. Он чувствует: приближается переломный момент — или момент срыва — после которого ничто уже не сможет продолжаться так, как шло все эти месяцы.

Телефон сообщает о сообщении от Кларетт, совладелицы «Едальни Фошёра», где разыграется следующий акт. Добрый доктор только что въехал на тамошнюю парковку.

Поскольку ресторан менее чем в миле отсюда, он подождёт несколько минут, прежде чем завести двигатель и повести колонну к «Едальне Фошёра», чтобы Кларетт успела проводить Генри к его столику и подготовить сцену.

Совы умолкли, словно каким-то образом поняли ответ на свой вопрос и были им встревожены.

8

Привлекательная, но лишь бледное отражение своей ослепительной племянницы, Кларетт стоит у стойки хостес, когда в зловеще тихий ресторан входит Генри Сайфанкл. Она встречает его тёплой улыбкой и обнимает.

— Вот те крест, Док, время для вас вспять пошло. С каждым разом, как вы сюда наведываетесь, всё моложе выглядите.

— Я по-прежнему верен множеству своих дурных привычек, — уверяет он. — Всё заслуга хороших генов. А вы и сами, прямо сказать, хорошеете.

Здесь любят говорить что-нибудь вроде «прямо сказать», и хотя такие обороты раздражают Генри, он и сам пользуется ими, чтобы местным казалось: несмотря на образование и благородное воспитание, он свой.

— Что-то нынче тихо, — замечает он.

— Ой, оживёт, не сомневайтесь. У нас тут брони — скоро будем хвосты наизнанку выворачивать.

Она ведёт Генри к его любимому столику — в углу, подальше от кухни, вне самого оживлённого потока и подальше от окон, чтобы шум моторов и хлопающих дверей не тревожил его. Столик на двоих; он садится лицом к залу, чтобы наблюдать за каждым движением гибкой, щедро одарённой природой Алоизии и развлекаться, безмолвно потешаясь над деревенщиной в их простецкой одежде и первобытных причёсках.

— Вашу обычную закуску закажем? — спрашивает Кларетт. — Мартини на Grey Goose, еле слышный шепоток вермута, одинокая оливка?

— Прямо как домой вернулся! — говорит Генри. — Как там твоя худшая половина?

— Одило на кухне, под колпаком, гоняет парней, когда не щиплет девчонок за задницы. Небось потом заглянет — себе похвалу выпросить за стряпню. А пока что — пришлю вам ваш убойный мартини.

Еда будет безупречной, а обслуживание — идеальным, потому что ресторан относится к числу легальных предприятий, финансируемых отцом Одило, Отисом Фошёром, который давно возглавляет один из крупнейших преступных кланов Юга и требует от всех своих операций — и криминальных, и законных — высочайшего уровня. Метамфетамин, который, по слухам, варит старик, и блюда, которые готовит его сын, всегда превосходны и нигде больше в Арканзасе не имеют равных. Как самый мудрый из мафиозных боссов, Отис держит часть детей и внуков при себе — по тёмной стороне империи, — а других родственников побуждает быть порядочными гражданами и управлять безупречно чистыми бизнесами, которые может купить для них его грязное золото. Истина о семье Фошёров известна всем; ими восхищаются за власть и за рабочие места, которые они дают стольким жителям округа. Хотя в церковь Отис не ходит, он построил несколько храмов и щедр к духовенству. Фошёры — арканзасская легенда, и Генри чувствует с ними родство: он тоже ведёт двойную жизнь — лечит больных и при этом неуклонно прореживает человеческое стадо. По мнению Генри, те, кто покупает наркотики у Отиса, — слабые эмоционально и/или умственно, а это разновидность уродства. Многие из них зачахнут от своей привычки за несколько лет или раньше умрут от передоза; следовательно, Фошёры тоже служат делу утилитарной этики, делая мир красивее.

Генри принёс с собой тоненький томик стихов Т. С. Элиота не потому, что любит поэзию или ценит Элиота, а потому, что может делать вид, будто поглощён чтением, одновременно исподтишка наблюдая забавный плебс и представляя Алоизию голой. Кроме того, доктор, который читает стихи, сидя в очках-полулунах и в галстуке-бабочке, скорее будет казаться мягким человеком, а