Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Безымянный выдерживает его пристальный взгляд.

— Для многих определение меняется под времена и культуру момента. Моё определение не меняется. Это не про судей, которые могут быть пристрастны. Не про суды и законы, которые можно коррумпировать. Для меня справедливость — не больше и не меньше, чем истина. Справедливость требует, чтобы правда о действиях доктора Сайфанкла была раскрыта — и чтобы он понёс последствия этой правды.

Фелдхаммер наклоняется вперёд в кресле, сцепив руки на коленях.

— Какое поразительно старомодное понимание — в наш развращённый век. Но простите, что сомневаюсь в вашей искренности. Утилитарную этику преподают в лучших медицинских школах, заражая ею столь многих. Для них каждый из нас — всего лишь шестерёнка в огромной машине общества, государства, и ценность имеет главным образом потому, что способен производить. Они хотят давать пожилым меньше медицинской помощи, чем продуктивным молодым. Многие ратуют за то, чтобы не давать антибиотики детям-инвалидам. Говорят: «Просто дайте обезболивающее и пусть умирают от инфекций». Говорят: «У таких несчастных неприемлемое качество жизни».

Безымянный ставит кружку.

— Никто из нас не вправе говорить другим, что их жизнь не стоит того, чтобы жить.

На коленях Фелдхаммера руки сжались в кулаки.

— Они говорят, что люди с инвалидностью — обуза даже для тех, кто их любит, непосильное финансовое бремя для страны и для окружающей среды.

— Рано или поздно, — говорит Безымянный, — они начнут сажать их в поезда и отправлять в лагеря, чтобы там их было удобнее… удостаивать милости.

Похоже, эти слова убеждают Фелдхаммера, что перед ним — ещё один такой же, как он сам. Но, откинувшись в кресле, он всё ещё не избавляется от сомнений.

— Шесть лет прошло с тех пор, как я сообщил на Сайфанкла, и всё, что я получил, — отписки да хождение по кругу. У него репутация бескорыстного служения.

Через мгновение ироничная улыбка врача сменяется стиснутым выражением раздражения.

— Повсюду цивилизация, похоже, сползает в варварство.

— В вашей жалобе вы пишете, что он приехал к вам через двадцать один год после смерти сестры.

— Этот мерзавец хотел меня поблагодарить.

— За то, что вы убили её?

— Он был тоньше. Но с самого начала было ясно: он считает, будто я разделяю его так называемую философию — утилитаризм.

— Согласно вскрытию, его сестра, Лора Ли, умерла от аневризмы сосудов головного мозга.

— Сайфанкл этого не знал. Родители ему не сказали — возможно, хотели уберечь от мрачных подробностей. Я делал девочке экстренную операцию на брюшной полости. У неё случилась крупная аневризма мозга, но поскольку она была под общей анестезией, реакция на боль и смятение, сопутствующие этому событию, оказалась замаскирована. Мы не поняли, что происходит, пока не упало давление и не началась внезапная аритмия. К тому времени было уже поздно. Массивное кровоизлияние в мозг.

Он бледнеет от воспоминания.

— Лора Ли была самым милым ребёнком, доктор Клостерман. Такой милой, нежной, невинной. Чтобы меня заподозрили в убийстве — и ещё за это поблагодарили… я наполовину хотел убить её больного, чёртова братца.

4

Путь Генри: обретённая любовь — любовь утраченная.

Будучи единственным врачом в индейской резервации, охватывающей сотни квадратных миль и несколько небольших общин, доктор Генри Сайфанкл находит немало возможностей сделать этот мир прекраснее. Служа среди этих стойких людей, которые предпочитают сохранять свой древний уклад, отгородившись от общества большинства, он не встречает никого с синдромом Дауна и лишь немногих — с иными инвалидностями. Однако, расширив свою миссию и на людей здоровых и цельных, но наделённых глубоко несчастливыми лицами, он может заниматься и другим видом облагораживания, вычищая несомненно уродливое из генофонда племени. Он знает множество способов лечить вирусную пневмонию так, чтобы превратить её в куда более смертоносную бактериальную, и столь же просто — вызвать сепсис, зашивая серьёзную рану.

Хотя работа с коренными американцами приносит ему удовлетворение, жизненно важная помощь, которую он оказывает Довтауну — девяти сотням душ в пыльной деревушке сразу за границей резервации, — оказывается гораздо более значимой. В этом унылом месте уродства в избытке, но есть и красота такой силы, с какой Генри прежде не сталкивался.

Её зовут Саффрон Уэзерби. Ей двадцать, когда Генри встречает её, а ему тридцать два — середина второго года в Нью-Мексико. Саффрон — золотая богиня, совершенная лицом и телом. Мать умерла, когда Саффрон было семь. Она живёт с отцом, Амосом, на окраине Довтауна, в доме в стиле адобе, который выглядит так, будто ему сотни лет, но при этом оснащён всеми современными удобствами. Амос — очаровательный чудак, писатель, чьи сюрреалистические романы добились некоторого успеха. Впервые Генри приходит к ним, чтобы лечить Амоса от подагры. Говорят, дочь писателя, обожающая отца, — самая красивая женщина южной половины штата. Но если где-нибудь существует кто-то ещё более прелестный, чем Саффрон, хоть где-нибудь, Генри побоялся бы смотреть на неё: вдруг её яркая красота ослепит его и навсегда лишит дара речи. И рядом с Саффрон ему и так трудно подбирать слова; порой зрение у него мутнеет и меркнет, словно слишком много крови удерживается в его распухшем от страсти сердце и мужской гордости, и до мозга кровообращения уже не хватает.

Хотя Саффрон благосклонно принимает ухаживания Генри, её отец сперва не вполне одобряет их. Сопротивление Амоса тает после того, как он едва не умирает от раневого ботулизма, который Генри тайно вызывает, а затем с блеском излечивает. Некоторое время число смертей в Довтауне и по всей огромной резервации снижается: Генри отвлечён от своего жизненного дела этой необыкновенной женщиной. Её светлые волосы — такого оттенка, такого блеска и такой шелковистости, каких он не видел ни на одной человеческой голове и вообще нигде в животном царстве. Её глаза — синь пламени природного газа, пропущенного сквозь сапфиры, или, по крайней мере, это лучшее описание их единственного в своём роде цвета, какое он способен подобрать. Её безупречная кожа — без единой веснушки, родинки или изъяна. Её грудь, когда она впервые показывает её ему, так совершенна, что он почти теряет сознание; к счастью, падает лицом прямо в неё и мгновенно оживает от прикосновения. Часто во время их занятий любовью он отвлекается то на дивную пуговку пупка, то на захватывающую форму того или иного великолепного колена Саффрон — вылепленный надколенник, упругая медиальная широкая мышца, ещё более упругая латеральная широкая, жутковато гладкое сочленение суставного хряща, — или