Разлом - Франк Тилье

Мартин Корнель надел очки и пробежал глазами неразборчивые записи в своем блокноте. Николя кратко повернулся к Шарко, который кивнул, давая понять, что все будет хорошо. Однако в душе руководитель группы думал совсем иначе.

Тон, речь, поведение врача, эта история о «наименее плохом варианте» и документы, которые он сейчас просматривал, как будто пытаясь оттянуть момент объявления... Негативные признаки накапливались. - Прежде всего, важно напомнить, что такое плод.

Это «нерожденный» человек, или, точнее, - еще нерожденный. - Согласно закону, с одной стороны, существуют люди, субъекты права, полностью защищенные под угрозой серьезных санкций в случае посягательства на их неприкосновенность, а с другой — «вещи, - объекты права, и, следовательно, отчуждаемые. Плод относится к этой категории. На данный момент, господин Белланже, этот плод не считается вашим ребенком. Он станет им только после рождения.

— Это мой сын, черт возьми! Он стал им с тех пор, как я узнал, что Одра беременна! Хватит цитировать мне статьи закона, играть словами, выкладывайте все как есть.

Врач сжал челюсти.

— Слова имеют решающее значение. Большинство членов комитета сочло, что смерть или неспособность одного из партнеров выразить свое мнение о будущем ребенке автоматически означает конец того, что составляло родительский проект.

— Я...

Он протянул руку, чтобы попросить Николя дать ему высказаться.

— Затем мы приняли решение о возможности продления беременности, учитывая, что у нас нет письменного доказательства желания г-жи Спик на случай такой ситуации.

— Но как вы можете? Все это бессмысленно.

— Отсутствие письменного согласия матери является проблемой, но с юридической точки зрения она преодолима, — невозмутимо продолжил врач. С чисто медицинской точки зрения, настоящей проблемой является количество недель аменореи. Двадцать четыре — это слишком мало. В...

— Двадцать пять. Сейчас уже двадцать пять недель.

Врач слегка раздраженно сжал губы, а затем продолжил:

— Двадцать пять, если хотите.

— Это не то, что я хочу. Уже двадцать пять.

— Тем не менее, у плода будут хорошие шансы на выживание только на тридцать четвертой-тридцать пятой неделе, а это означает более двух месяцев поддержания жизненных функций. Можно было бы сократить этот срок и извлечь его на тридцать первой неделе, но это потребовало бы медицинской помощи.

Комитет счел, что каждая из этих возможностей сопряжена со значительным риском. Во время искусственного поддержания жизни г-жи Спик могут возникнуть всевозможные осложнения: внезапная остановка сердца, пневмония, гипотония, тяжелые инфекции... Однако эти неопределенности не являются непреодолимыми, поскольку аналогичные случаи уже встречались в мире. Они редки, но они есть.

В животе Николя вспыхнула надежда.

— Что это значит? Что... что вы будете пытаться довести дело до конца?

— К сожалению, есть и другие факторы, не благоприятные для продолжения беременности, такие как ваша способность взять на себя заботу об этом ребенке или психологические проблемы, которые может вызвать отсутствие матери.

В этот момент доктор, предвидя реакцию Николя, снова протянул перед ним руку.

— Позвольте мне закончить, пожалуйста. Есть еще один фактор, который влияет на решение, — это категорическое и, должен сказать, очень активное несогласие родителей г-жи Спик. Они требуют строгого соблюдения закона Леонетти.

Не буду скрывать, отказываясь от использования тела своей дочери, которое будет искусственно поддерживаться в живых с единственной целью вынашивания ребенка, они находятся в своем полном праве. Они даже готовы подать в суд на больницу и медицинский персонал. При необходимости они поднимут шум, чтобы об этом написала пресса.

— Это... чудовищно — делать такое.

— Я знаю. Здесь все начинают бояться, как только в дело вмешивается закон, никто не хочет неприятностей. Прямо атакуя персонал, подвергая его общественному осуждению, мы дестабилизируем его. А ведь мы просто пытаемся выполнять свою работу по-человечески...

— Мне кажется, вы люди с твердыми убеждениями, — позволил себе вмешаться Шарко. Убеждения укоренились в сердце, их ничто не может сломить. Не поддавайтесь угрозам...

Мартин Корнель посмотрел на него ледяным взглядом.

— Я более двадцати пяти лет в профессии.

Я беру на себя ответственность и не «поддаюсь. - Доказательство тому — я здесь, перед вами, и говорю довольно откровенно. У меня тоже была семья. И я тоже знаю, что значит потерять ребенка... Поэтому я выслушал все стороны, строго следуя закону. Это коллегиальное решение. Оно...

— Черт возьми, выкладывайте все, сейчас же! Это невыносимо. Вы все прекратите, да?

В комнате воцарилась еще более гнетущая тишина, гораздо красноречивее длинной речи. Наконец, врач ответил.

— Вы можете оставаться с ней столько, сколько захотите. Завтра утром, в 8:30, мы начнем процедуру прекращения жизнедеятельности.

Зрение Николя затуманилось. За долю секунды он перекинулся через стол. Он опрокинул врача со стула и придавил ему грудь локтем.

— Ты гребаный преступник!

Шарко отреагировал так быстро, как смог. Он схватил коллегу сзади, засунув руки ему под мышки, и попытался вырвать его из захвата.

— Возьми себя в руки, черт возьми!

В конце концов ему удалось овладеть им и прижать его носом к перегородке. Николя дышал, как бык. Корнель поднялся, его глаза были полны ужаса. В этот момент дверь открылась, и вошла женщина, вероятно, услышавшая шум.

— Все в порядке, — сказал Шарко, протягивая полицейское удостоверение. Ситуация под контролем, хорошо?

Она стояла, ошеломленная.

— Доктор?

— Вызовите охрану.

Она тут же исчезла, как газель. Николя успокоился. Корнель поправил халат, лицо его покраснело. Он собирался что-то сказать, но Франк отговорил его.

— Молчи, так будет лучше. Пойдем.

Полицейский толкнул коллегу в коридор и хлопнул дверью. Он испытывал безграничную печаль. Не пытался винить Николя — он поступил бы точно так же, и именно поэтому он настаивал на том, чтобы быть здесь. Он знал, что встреча закончится именно так. Подойдя подальше, Беланже рухнул на стул, закрыв лицо руками. Эти ублюдки приняли решение. Завтра, в 8:30, упадет топор гильотины. Шарко хотел сесть рядом с ним, но его резко оттолкнули.

— Оставь меня одного, Франк. Уйди.

— Я не хочу оставлять тебя одного.

— Почему? Думаешь, я порежу себе вены? Или застрелю врача?

— Ты чуть не задушил его.

— Я собираюсь присоединиться к Одре и моему ребенку. Я хочу наслаждаться ими как можно дольше. Я хочу быть рядом, когда...

Его голос оборвался. Глаза затуманились. Его отчаяние было невыносимым.

— Уходи. Уходи, сейчас же. Оставь меня в покое. Оставьте меня все в покое, черт возьми!

Шарко наклонился и обнял его — чего никогда не делал с тех пор, как