Сценарий - Арно Штробель

Он останавливается за дверью гостиной и слушает.

Несчастный случай по дороге на вызов. Отец был за рулём — сирена, мигалка. Перекрёсток. Водитель грузовика не заметил его — наверное, музыка в кабине была слишком громкой. Удар на полной скорости в водительскую дверь. Мгновенная смерть.

Он знал, каково это — когда двое полицейских с потупленными взглядами стоят перед твоей дверью.

И знал кое-что ещё. Четырнадцать лет спустя он впервые сам позвонил в чужую дверь — рядом с коллегой, с таким же непроницаемым лицом.

— Вернер Лорт живёт в Айдельштедте, Пиннебергер-шоссе, — голос Маттиссен вытащил его из темноты воспоминаний. — Всё в порядке?

— Да, — сказал он, помедлив. — Просто вспомнилось кое-что. Давнее. Айдельштедт — это ведь совсем рядом. Прости, я не заметил… ты уже звонила ему?

— Да, он в курсе, что мы едем.

— Тогда поехали.

Какое-то время они ехали молча. Город за окнами скользил мимо — витрины, прохожие, светофоры, — и всё это казалось Эрдманну странно далёким, как декорации к чужому спектаклю.

— Расскажешь? — тихо спросила Маттиссен.

— О чём?

— О чём ты только что думал.

Он коротко взглянул на неё — и начал рассказывать.

ГЛАВА 19.

Есть люди, которые нравятся Стефану Эрдманну с первого взгляда — необъяснимо, вопреки всякой логике. Достаточно перекинуться парой слов, и либо что-то щёлкает само собой, либо по крайней мере мерцает обещание: химия может сработать.

Вернер Лорт к таким людям не относился. Если бы человечество и впрямь делилось на два лагеря, этот редактор занял бы место на самом дальнем, самом тёмном краю противоположного.

Квартира Лорта располагалась на первом этаже трёхэтажного дома — обшарпанного, точно давно махнувшего на себя рукой. Эрдманн невольно задержал взгляд на двери: снаружи у неё имелась ручка. Странно. Хозяин встретил их с наигранной улыбкой — той особой разновидностью фальши, которая хуже открытой неприязни. Сальные тёмные волосы, вытянутое лицо с лопнувшими капиллярами на носу и щеках, худощавая фигура, тонущая в мешковатых джинсах и непомерно большом свитшоте. Поначалу Эрдманна отталкивал лишь чисто эстетический аспект.

Всё изменилось в тот момент, когда Маттиссен представила себя и коллегу, а Лорт принялся разглядывать её так, словно мысленно примерял, как она выглядит без одежды.

— Да-да, я знаю, вы предупредили по телефону. Хотя для меня по-прежнему загадка, что полиции от меня нужно — да ещё в воскресенье. Ладно, проходите, чтобы поскорее покончить с этим.

Этого оказалось достаточно. Терпеть не могу, — признал себе Эрдманн с той холодной ясностью, которая не оставляет сомнений. И это было совсем не то, что он чувствовал к Кристиану Цендеру: тот просто действовал ему на нервы. Лорт вызывал нечто иное — тягучее и глухое, как запах застоявшегося табака.

— Мы можем разобраться со всем этим и в управлении полиции, господин Лорт, — произнёс он с нажимом, почти не повышая голоса, что порой звучит убедительнее крика.

Лорт снова попытался изобразить улыбку — столь же неудачно.

— Ого, сразу злой полицейский. Ладно-ладно, я ничего не говорил. Прошу, проходите.

Эрдманн прошёл мимо, не удостоив его взглядом — только скользнул по нему боковым зрением, давая понять: наглость здесь не сработает.

В квартире воняло. Тяжёлый, холодный, давно осевший в стенах запах табачного дыма — въевшийся, почти осязаемый. Две переполненные пепельницы: одна на деревянном журнальном столике рядом со стаканом «воды» и смятой пачкой сигарет, другая — на мраморном подоконнике. Эрдманн посмотрел на стакан и внутренне усмехнулся. Не вода. Он знал этих людей. Знал внешние признаки — лопнувшие сосуды, отёчность, особую влажную матовость кожи. Знал и запах, который они источают всеми порами, как бы тщательно ни маскировались.

В углу тихо бормотал огромный плоский телевизор — никто его не смотрел.

Если не считать пепельниц, просторная гостиная выглядела относительно прибранной. Несколько узких книжных стеллажей были забиты до последнего сантиметра — корешок к корешку, без единого просвета.

— Вы здесь один живёте? — спросил Эрдманн, опускаясь в кресло бархатного диванного гарнитура.

Маттиссен заняла второе кресло. На самом диване лежало смятое шерстяное одеяло — Лорт ещё больше скомкал его и устроился рядом, точно нашкодивший ребёнок, которого усадили не туда.

— Почему спрашиваете? Считаете мою квартиру неубранной?

— Пожалуйста, отвечайте на вопросы, а не задавайте встречные, — ровно произнесла Маттиссен. По всей видимости, она уже оценила степень раздражения своего коллеги.

— Да, живу один в том смысле, что квартира оформлена на меня и хозяйство моё, — ответил Лорт с обиженной манерностью, которая заставила Эрдманна задуматься: уж не разыгрывает ли он роль нарочно? — Хотя иногда здесь ночует моя подруга.

На том и остановились.

— Хотите имя и адрес? Рост и вес?

— Может, позже. Сначала — несколько вопросов о Кристофе Яне.

Лорт недоверчиво покосился на Маттиссен и выдавил принуждённый смешок.

— Ян? Боже мой, я и не думал, что о нём когда-нибудь ещё кто-то спросит.

Он вытащил сигарету из почти пустой пачки, прикурил и выпустил струю дыма — почти в лицо Эрдманну.

— Что, кёльнское дело снова открывают? Задним числом нашли его ДНК где-то? Такое ведь бывает. Я всегда говорил: у этого типа рыльце в пушку.

Эрдманн молча пальцем придвинул переполненную пепельницу поближе к Лорту.

— Вы считаете, что Кристоф Ян убил ту женщину в Кёльне?

— Я этого не говорил. Но считаю вполне возможным. Этот так называемый автор на многое готов ради продаж. К тому же для подобного нужны определённые качества.

— По меньшей мере после той истории он бросил писать — не мог вынести, что человека убили точь-в-точь по его описанию.

Лорт гавкнул — коротко, по-собачьи.

— Не мог вынести? Ян бросил писать, потому что мы больше не хотели издавать его книги. И ни одно другое издательство в мире — тоже.

— Подождите, я правильно понимаю? — переспросила Маттиссен. — Вам не нравятся его книги?

— Можно и так вежливо выразиться, да. Хотя в печать они выходили уже в значительно более читаемом виде, чем он их приносил.

Маттиссен и Эрдманн переглянулись.

— Но тогда почему их вообще издавали?

Лорт затянулся и небрежно взмахнул рукой — голубоватый дым клубился у него изо рта прямо во время речи.

— Старые грехи.

Когда оба уставились