Сценарий - Арно Штробель

— Что, и это тоже объяснять? Ладно. Но сначала ответьте на мой вопрос: кёльнское дело возобновляют?

— Возможно, — сказал Эрдманн. И замолчал.

— Эм… и?

— Что — «и»?

— Ну почему вы здесь? Что вам от меня нужно?

Он затушил окурок в переполненной пепельнице — с явным раздражением, будто давил что-то живое.

— Чтобы вы отвечали на наши вопросы. Итак: почему книги Яна выходили у вас, если вы — его редактор — считаете их плохими? И что вы имеете в виду под «старыми грехами»?

Лорт театрально вздохнул — так, словно его попросили объяснить таблицу умножения пятилетнему ребёнку.

— Бывший руководитель программы его купил. Первая книга была ничего — не шедевр, но читаемая. И добрый господин доктор Вульф так ею восхитился, что немедленно заключил контракт ещё на три книги с «великим писателем». Нам потом пришлось расхлёбывать.

— И этого руководителя программы у вас уже нет?

Циничный смешок.

— Нет. Он и прежде успел накосячить с несколькими покупками.

— Хм, — произнесла Маттиссен. — А у издательства не было возможности выйти из договора?

Лорт покачал головой с видом человека, которому задали вопрос чудовищной наивности.

— При таком контракте автору выплачивается гарантированный гонорар. У Яна — довольно высокий, и возврату не подлежит. Нельзя просто сказать: «Книгу не издаём». Нужно попытаться вернуть хоть часть вложенного.

— Но можно ли заработать на плохой книге, которую ещё и напечатать надо? — спросил Эрдманн.

В ответ снова последовало покачивание головой — теперь с такой высокомерной ухмылкой, что Эрдманн почувствовал, как пальцы сами сжимаются.

— Для этого и существует редактор. Я рукописи Яна… перерабатывал настолько, что из них получались хотя бы читаемые детективы. И уверяю вас — это была тяжёлая работа.

— Ага, — сказал Эрдманн. — Раз уж мы выяснили, что являемся ничего не понимающими криминалистами — позвольте задать глупый вопрос. Разве работа редактора не состоит в том, чтобы проверять рукопись на логические ошибки, устранять нестыковки, улучшать неудачные конструкции?

— Пф! Улучшать? — Лорт выпрямился, и в его голосе появилось что-то похожее на вдохновение — жутковатое, нездоровое. — Будь я редактором любовных романов — упаси боже, — я бы сказал вам, что задача редактора: распознать красоту слова, взять его и так вписать в предложение, чтобы оно раскрыло всю свою чарующую прелесть.

Он сделал короткую паузу и закатил глаза.

— Чушь! Я редактор криминальных романов. Моя задача — составлять из слов предложения, которые становятся оружием. Смертельным оружием, понимаете?

Он дышал тяжело, словно после спринта.

— Словарный запас криминального редактора — как набитый до отказа оружейный шкаф. Я приставляю к горлу читателя одну из этих пушек с максимальной языковой жестокостью уже на первой странице, беру его в стилистические заложники и тащу за собой в самые тёмные бездны человеческой души. Слова могут не только ранить — они убивают, если владеешь ими с той виртуозностью, которой требует моя работа.

Лорт умолк. Эрдманн подумал, что его сейчас вырвет — от одного вида этого человека в состоянии самозабвенного восторга.

— Да, признаю: мне приходилось полностью переписывать целые куски этих… историй, потому что они были настолько чудовищно плохи, что публиковать их в подобном виде не представлялось возможным. По существу, настоящим автором этих романов был я, господин… как вас там?

— Эрдманн. Скажите — вы читали в прошлом декабре рецензию в HAT на «Сценарий»? Роман, соавтором которого вы, получается, тоже частично являетесь?

Лорт пожал плечами.

— Да. Какая-то незначительная, никому не известная особа — практикантка, наверное.

— И что же? Вас не задело, что кто-то так разнёс ваше произведение?

— Да бросьте — это несерьёзно. В издательстве все от души посмеялись.

— Помните, кто написал рецензию?

— Нет. Помню только, что женщина. Имя… понятия не имею. Незначительно.

— Я не очень разбираюсь в авторском праве применительно к романам, — снова вступила Маттиссен, — но мне интересно: то, что вы делали, — законно?

Лорт ухмыльнулся.

— Вне зависимости от объёма и глубины редактирования — если автор согласен, это абсолютно законно. А Ян соглашался на все мои правки. Неохотно — но соглашался. Потому что понимал: именно благодаря им его книги становятся хотя бы наполовину читаемыми.

Он снова обнажил жёлтые зубы, и Эрдманн отвернулся. Маттиссен, похоже, переносила это зрелище более стойко.

— Я был обязан перед руководителем программы и издательством хранить молчание о масштабах переработки и никогда этого молчания не нарушал. Вам, конечно, приходится признаться — вы представляете государственную власть. Если в ходе расследования выяснится, что лучшие и захватывающие части романов Яна написал на самом деле я… что ж, я тут совершенно ни при чём.

— А в «Сценарии» вы тоже так радикально всё переделывали?

— Ещё как. Яну следовало бы писать путеводители — именно так он и сочиняет свои романы. Страница за страницей — описания. Деталь за деталью, а сюжет при этом полностью растворяется. Местами это было настолько нелепо, что даже десятилетний ребёнок счёл бы нелогичным.

— Но вы всё равно считаете книги плохими — даже после того, как сами их переработали?

— Я сделал их читаемыми. Но из «Фиата-500» не получится «Порше-911», даже если расширить колёсные арки и занизить подвеску.

Эрдманну пришла мысль.

— Вы хорошо помните «Сценарий»?

— Странный вопрос. Как я уже сказал — большую часть написал я.

— Отлично. В начале первый кусок кожи отправляют литературному редактору — женщине. Вы помните эту… персону?

— Фигуру!

— Что?

— Фигуру. В художественном произведении говорят не о «персоне», а о персонаже или фигуре. Персона — это всегда живой человек.

— Да не выводите вы меня… — вырвалось у Эрдманна. Он сделал секундную паузу, взял себя в руки и продолжил ровнее: — То есть вы помните эту фигуру?

— Да, её я помню очень хорошо. Снова типичный пример ограниченности Яна. Вдумайтесь: посылки во все газеты отправлены на редакционные адреса — и лишь первая, единственная, адресована лично этой женщине. Редактор думает: прекрасно, это нагнетает напряжение. А знаете, что у Яна потом происходит с ней? Представляете, что этот дилетант сделал с таким материалом?

— Нет, откуда же. И что?

— Ничего. Абсолютно ничего. Почему? Потому что он просто не понимает, как это работает. Ключевое слово — мотивация. Если психопат в одном-единственном случае отступает от привычной схемы действий, у него должна