Первый свет - Линда Нагата

это почти правда. Если я и упаду, то только потому, что мышцы моих бедер и таза откажут, а не из-за ног робота. Я стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на следующем шаге, не более того. И у меня получается. Я добираюсь до ряда сидений. Но что теперь? До меня доходит, что сесть — это сложное действие, требующее поворота вкупе с контролируемым сгибанием бедер, коленей и лодыжек. Я еще ничего из этого не тренировал, поэтому просто позволяю себе упасть вперед, пока не могу схватиться за спинку стула, затем поворачиваю таз и с глухим стуком плюхаюсь на сиденье. Я откидываюсь назад и крепко зажмуриваюсь, когда боль простреливает вверх по позвоночнику.

— Очень впечатляюще, — говорит Джен. — Но вы бы страдали меньше, если бы не так торопились.

Я открываю глаза и ухмыляюсь.

— Поверить не могу, насколько хорошо это работает. — Затем я выпрямляюсь. Масуд идет ко мне, косясь в свой планшет. — Джоби гребаный гений, — говорю я ему. — Ноги словно знают, что они — ноги. Они знают, как сгибать и фиксировать колено и лодыжку. Они знают, как распределить вес по подошве стопы.

— Они знают это только потому, что я разработал нейронный интерфейс, — огрызается он.

— Да. И это тоже впечатляет. Надеюсь, вы получите свою Нобелевскую премию.

Его взгляд смещается с моего лица. Он снова говорит, но не со мной.

— Значит, ответственность на мне. Нам нужно это открытое соединение. Просто сделай это. — Я слышу только его половину разговора, потому что входящий звук подается прямо ему в ушной канал через аудио-петлю.

Я удивленно моргаю, когда в моем оверлее вспыхивает иконка. Это зеленый круг открытой сети, и вот так просто — вопреки приказу Кендрика, просто потому, что доктор Масуд сказал это сделать — я снова в Облаке — и мне прилетает новое программное обеспечение. Устанавливается приложение. Сообщения мелькают в нижней части моего поля зрения, слишком быстро, чтобы я мог их прочитать, а затем появляется новая иконка: тонкая, красная, горизонтальная полоска с числовым значением рядом с ней: 71 %.

Масуд поднимает глаза от экрана планшета.

— Вы это видите?

— Да.

— Используйте взгляд, чтобы отрегулировать интенсивность. Выше — вправо. Ниже — влево.

— И насколько высоко можно поднять?

Он фыркает с холодным весельем.

— Не так высоко, как вы испытали сегодня утром.

Рад это слышать.

Полоса начала исчезать из виду, но когда я фиксирую на ней взгляд, ее красное свечение становится ярче. Я перевожу взгляд влево, и полоса отступает, а цифровые показания откатываются: пятьдесят, сорок, тридцать, двадцать. По мере того как падает мощность сигнала, боль в ногах переходит в онемение. Я довожу его до нуля и больше ничего не чувствую, кроме тяжести протезов, оттягивающих культи моих органических бедер.

Несмотря на то, что я отключил всю обратную связь, ноги по-прежнему работают. Я поднимаю правое бедро, выпрямляю колено, вытягиваю стопу. Это сделать довольно легко, и нет никакой боли, но нет и никаких ощущений. Я знаю, что это работает, только потому, что вижу это.

— Что вы чувствуете? — спрашивает Масуд.

— Ничего. Как будто ноги мне не принадлежат.

Я снова увеличиваю мощность сигнала. Примерно на двадцати двух процентах я снова чувствую присутствие ног. На тридцати девяти процентах ноги становятся моими, и я использую обратную связь, чтобы направлять себя, когда ставлю ступню. На шестидесяти четырех процентах я получаю больше обратной связи, чем хотел бы — мои ноги болят. Тем не менее я поднимаю его до ста, потому что хочу знать, что произойдет, что может произойти, если кто-то — или что-то — когда-нибудь получит доступ к системе.

Я готов к боли, поэтому не падаю с криком на пол, когда раскаленный импульс скользит вверх по моему позвоночнику.

Масуд говорит с Джоби.

— Сбрось максимум системы на восемьдесят пять. Нет. Ему не понадобится более тонкая проприоцепция, чем эта. Делай.

Полоса остается прежней, но боль отступает. Я чувствую, как в ушах колотится сердце. Масуд снова говорит, но его взгляд по-прежнему прикован к планшету, поэтому мне требуется секунда, чтобы понять, что он обращается ко мне.

— Проприоцепция — это ощущение телом положения своих конечностей. Чем выше мощность сигнала, тем более детализированным будет ваш контроль над протезами.

— И тем больнее будет?

Он хмурится.

— Это первое поколение. Процесс передачи сигнала будет улучшен.

— И сейчас это охуенно потрясающе, — говорю я ему, потому что это правда. И всё же я заметил недостаток. Я хлопаю по органическому бедру. — Вот здесь есть какое-то устройство, которое генерирует мощность сигнала, верно?

— Оно не в вашей ноге. Оно внутри протеза. Мы отрегулировали выход. Вы не сможете себе навредить.

— Но это всего лишь программное исправление, верно? А программы взламывают. Есть ли способ залезть туда и настроить устройство так, чтобы оно физически не могло сгенерировать сигнал, достаточно сильный, чтобы сжечь мою нервную систему?

Его каменное выражение лица говорит о том, что это не тот вопрос, который он хочет обсуждать.

— Это первое поколение, — напоминает он мне. — Со временем система улучшится.

К ходьбе я возвращаюсь в воскресенье. Первые пару дней даются тяжело — не из-за каких-либо проблем с моими ногами, а потому, что мышцы спины, таза и бедер атрофировались от бездействия. Я усердно работаю на физиотерапии и трачу дополнительные часы на ходьбу по всей больнице. Мягкие подошвы моих титановых ступней издают тихое пощелкивание по виниловому полу, и я становлюсь сильнее.

К четвергу я учусь справляться с лестницами, поэтому ускользаю на лестничную клетку, где тренируюсь подниматься и спускаться. Никто не приходит меня проверять физически, но контрольный рукав дает медперсоналу знать, где я нахожусь и как у меня дела.

Через час в моем оверлее всплывает сообщение от Командования, оповещающее о приоритетном письме, доставленном на мой военный адрес. На полпути вверх по лестничному пролету я останавливаюсь, чтобы прочитать его. В письме содержатся приказы о моем следующем назначении. Мое пребывание в Армейском медицинском центре Келли подошло к концу.

Мы с Лиссой разговаривали каждый вечер с тех пор, как она вернулась в Сан-Диего. Мы говорим о ее работе, и она всегда хочет, чтобы я рассказывал ей об успехах моей терапии. Но мы говорим и о других вещах: о наших родителях и друзьях, о забавных случаях, о глупости политики, о том, кто женится, а кто разводится... о чем угодно, кроме нас самих. Она больше не приезжала ко мне, и я всё еще не знаю, на каком свете мы находимся.

Я сижу на ступеньках, вдыхая вонь бетона и спертый воздух.