Первый свет - Линда Нагата

поднимаются в пожатии. — Люди умирают и здесь, в старом добром Сан-Антонио. Мой брат застрелился в прошлом году. Двое моих друзей разбились в автокатастрофе пару месяцев назад. Я хочу свалить отсюда к чертовой матери и успеть пожить до того, как умру.

Он говорит, что уже записался на экзамены для новобранцев, поэтому я желаю ему удачи.

После этого слухи о «Темном патруле» распространяются. Уже через несколько дней я мог бы поклясться, что весь персонал больницы и половина пациентов посмотрели его. Меня не раз критикуют за цинизм и антивоенные тирады, но в основном шоу трогает людей. Если армия создала его для улучшения связей с общественностью, то «Темный патруль» можно считать успешным.

Меня, однако, беспокоит, что люди воспринимают мое предвидение как дар, благословение, сверхъестественный талант. Никто не ставит его под сомнение, точно так же, как не делал этого и я, когда был в поле. Когда медсестры начинают называть меня царем Давидом, я решаю, что надеру Рэнсому задницу, если когда-нибудь снова его увижу.

Я ворчу на специалиста Брэдфорд.

— Знаете, я тут как раз дочитал историю про царя Давида...

— Надо же, лейтенант! — с саркастическим энтузиазмом отзывается она, меняя повязки на моих ногах. — Вы и правда нашли время почитать Библию?

— Да. И там ничего не сказано о том, что Давиду оторвало ноги.

— Давид слушал Бога. Он не был таким упрямым, как вы. Он не сопротивлялся. Вам нужно открыть свое сердце Богу, лейтенант. Взять себя в руки и идти прямым путем, потому что любому видно: у Него на вас планы.

— Я думал, у Бога на всех есть планы.

— Разумеется. Но Он использует вас, чтобы достучаться до миллиона других.

Да уж. И это меня беспокоит. Очень сильно.

Лисса звонит каждый вечер. Она составляет модель Бога — или, по крайней мере, Его следов в Облаке. Она говорит, что у Тельмы Шеридан есть веские причины для паранойи.

— С её компанией происходят действительно странные вещи. Ты знал, что она замужем за бывшим наемником?

— Да ладно.

— Ага. Уже двадцать лет. Она — мозг и движущая сила «Ванда-Шеридан», но Карл Ванда... Ну, знаешь, Эллиот постоянно твердит, что эти крупные оборонные подрядчики сами создают себе рынки сбыта?

— Ты имеешь в виду то, как они сговариваются, чтобы развязать очередную войну?

— Точно. Так вот, ходят слухи, что именно в этом и заключается роль Карла Ванды в компании. Или заключалась. Четыре недели назад он попал в авиакатастрофу. Неполадка в двигателе, вызванная какой-то мелкой оплошностью при техобслуживании. Он сломал спину. Получил серьезные повреждения внутренних органов. И это произошло как раз примерно в то время...

— Погоди. Дай угадаю. Примерно в то время, когда Ахаб Матуго заполучил те «Шикры»?

— Приз твой. Может, это и совпадение, что Карла Ванду вывели из игры в такой критический момент...

— Очередное из тех странных совпадений, о которых ты мне говорила?

— Именно. Ему предстоит долгое восстановление.

И дело не только в «Ванда-Шеридан». Лисса видит этот эффект повсюду.

— Он может быть положительным или отрицательным, — говорит она, — но я начинаю думать, что это касается каждого на каком-то уровне. Мы не всегда это замечаем, потому что для большинства людей это происходит незаметно...

— Но не для меня.

— Конечно, но оно использует тебя через реалити-шоу, использует твою историю, чтобы повлиять на миллион других.

Я прислушиваюсь к гулкому стуку собственного сердца.

— Лисса? Ты не первая, кто мне это говорит. Кэрол Брэдфорд сказала то же самое. Думаешь, эта взбесившаяся программа вложила эти слова ей в уста? Думаешь, она вложила эту мысль тебе в голову?

Проходит несколько секунд тишины. Затем она произносит:

— Легко стать параноиком, говоря о таких вещах... но в мире существует бесконечное множество переменных. Случайность всегда в игре. Мы не марионетки. Но даже если программа проявляется лишь время от времени, чтобы подстроить странное совпадение, этого может быть достаточно, чтобы изменить жизни. В смысле, у всех нас есть представление о самих себе, верно? Я думаю, она использует этот образ, используя наши убеждения, наши надежды, наши ожидания, давая каждому из нас шанс засиять в нашей собственной личной истории.

Я хмуро смотрю на свои титановые ноги, вытянутые и безжизненные, на кровати.

— Что-то я не сияю.

— Это еще не конец, милый.

Для меня, может, и нет. Но всё кончено для Яфии, для Дубея, для всех тех безымянных трупов, которые я закопал на деревенском кладбище. Почему их истории не имели значения?

Краем глаза я замечаю, как оживает иконка черепной сети.

На самом деле я не хочу шанса засиять. Я думаю, что когда Бог строит планы, лучше держаться от Него подальше.

Спустя четырнадцать дней доктор Масуд проводит небольшую хирургическую процедуру, чтобы извлечь трубки, по которым его коктейль из гормонов роста и паралитика поступал к стыкам титана и кости в моих бедрах. Пока он зашивает крошечные ранки, искусственный паралич начинает спадать. Впервые с момента пробуждения в больнице я чувствую легкую, слабую боль в бедрах. Я напрягаю усеченные мышцы и чувствую, как они сокращаются. Это немного, но после стольких дней отсутствия какого-либо ощущения, что ноги вообще являются частью меня, я в восторге.

— Я не буду снова накладывать повязки, — говорит Масуд. — В них больше нет необходимости. Процесс заживления идет хорошо, культи сухие, а кутикула вросла.

— Значит, я здоров?

Он улыбается.

— Вы на верном пути.

Я пытаюсь приподнять одну из культей. Это тяжело. Мышцы ослабли от бездействия, но мне удается приподнять бедро примерно на дюйм. Нога робота волочится следом как мертвая.

— Она всё еще не работает.

— Будет, — с отеческой улыбкой обещает Масуд. Его глаза блестят. Я знаю, что он мечтает о своей Нобелевской премии.

На следующий день я иду на встречу со своим создателем.

Джоби Накагава — инженер, спроектировавший мои ноги. У него большая игровая комната, она же лаборатория, в подвале больницы, прямо напротив морга. Доктор Масуд стоит в дверях, ожидая меня, когда я выезжаю из лифта.

— Заезжайте, заезжайте, — нетерпеливо говорит он. — Вас ждет много заинтересованных зрителей.

И он не шутит. Небольшая толпа — как минимум двенадцать человек, все хорошо одетые — собралась на свободном пространстве. Они стоят кучками по два-три человека, болтают, создавая гул голосов, который с поразительной скоростью стихает, когда я въезжаю в комнату. Все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Единственный человек, которого я узнаю, — это администратор Келли, полковник Глисон. Остальных я классифицирую как академиков или корпоративных руководителей. Несколько человек