Последний свет - Энди Макнаб

Я закончил маршировать на месте: ощущение прошло. Я боролся с джетлагом, но моё тело всё ещё отчаянно хотело свернуться в клубок и провалиться в глубокий сон. Я ощупью снова опустился на жёсткую, шершавую кору дерева и оказался в окружении невидимых сверчков. Вытянув ноги, чтобы облегчить судорогу в здоровой ноге и боль в другой, я пощупал, чтобы убедиться, что повязка из спортивной куртки всё ещё туго обмотана вокруг раны; казалось, она больше не кровоточила, но было больно, и, я думал, там, внизу, всё в беспорядке. Я чувствовал, как пульс бьётся у края раны.

Когда я снова пошевелился, чтобы облегчить онемение в заднице, подошвы моих «Тимберлендов» упёрлись в Однобрового. Я обыскал его, прежде чем мы вошли в лес, и нашёл бумажник и несколько метров медной проволоки, засунутых в брезентовый мешочек на поясе. Он ставил силки. Может, он занимался этим для развлечения: не то чтобы тем, кто в доме наверху, нужна была дикая индейка.

Я думал о некоторых вещах, которые делал за эти годы, и сейчас я ненавидел все работы, на которых когда-либо был. Я ненавидел Однобрового за то, что заставил меня убить его. Я ненавидел себя. Я сидел в дерьме, меня атаковало всё, что движется, и мне всё равно пришлось убить кого-то ещё. Так или иначе, так было всегда.

До полуночи я слышал только три машины, движущиеся по дороге, и трудно было сказать, направляются они к дому или от него. После этого единственными новыми звуками было жужжание насекомых. В какой-то момент мимо нас прошла стая ревунов, используя верхний полог леса, чтобы у них было немного звёздного света, чтобы видеть, что они делают. Их раскатистый лай и стоны эхом разносились по джунглям, такие громкие, что, казалось, сотрясали деревья. Когда они, визжа и ревя, перепрыгивали с дерева на дерево, они потревожили воду, застрявшую в гигантских листьях, и нас снова полило дождём.

Я сидел, аккуратно ощупывая порез на ноге, пока над головой снова кружились жужжащие насекомые, останавливаясь как раз перед тем, как я чувствовал укус. Я шлёпнул себя по лицу, как раз когда услышал движение высоко над головой в пологе леса, вызвавшее очередной ливень.

Что бы там ни было, казалось, оно двигалось дальше, а не спускалось, чтобы исследовать, что меня вполне устраивало.

В 2.58 я услышал низкий гул машины. На этот раз шум не затих. Звук двигателя постепенно перекрыл стрекот сверчков, проехал мимо меня, пока я не смог чётко расслышать, как шины шлёпают по лужам в выбоинах. Он остановился прямо за мной, с лёгким скрипом не очень хороших тормозов. Двигатель неровно работал на холостом ходу. Это должна была быть «Мазда».

Опираясь на мачете, чтобы встать, я вытянул ноги и попытался разогреть их, проверяя, всё ли ещё при мне документы. Рана казалась ещё более чувствительной теперь, когда я снова стоял, а одежда была пропитана водой и тяжёлой. Уступив искушению часы назад, я расчесал свою шишковатую спину.

Я ощупал Однобрового, схватил за руку и ногу и взвалил на плечо. Его тело было слегка окоченевшим, но далеко не твёрдым. Жара и влажность, вероятно, сыграли свою роль. Свободная рука и нога болтались, пока я устраивал его поудобнее.

С мачете и шляпой в правой руке я медленно направился к опушке леса, голова и глаза были повёрнуты под углом около сорока пяти градусов к земле и наполовину закрыты, чтобы защититься от невидимой «подожди-минуту». Я мог бы их и вовсе закрыть: всё равно ничего не видел.

В тот момент, когда я вышел из леса, я увидел силуэт «Мазды», залитый белым и красным светом, отражающимся от мокрого асфальта. Я положил Однобрового с его шляпой в грязь и высокую траву на опушке леса и зашлёпал к пассажирской стороне, мачете в руке, проверяя, что в кабине только один силуэт.

Аарон сидел, вцепившись обеими руками в руль, и в тусклом свете приборов я видел, что он смотрит прямо перед собой, как робот.

Даже с опущенным стеклом он, казалось, не заметил моего присутствия.

Я тихо сказал:

— Нашёл какие-нибудь барри… эти деревья?

Он подпрыгнул на сиденье, будто увидел привидение.

— Задняя дверь не заперта, приятель?

— Да. — Он лихорадочно закивал, голос дрожал.

— Хорошо, я скоро.

Я подошёл к задней части, открыл борт, затем вернулся за Однобровым. Подняв его на руки и откинувшись назад, чтобы выдержать вес, я перенёс его к машине, не зная, видит ли Аарон, что происходит. Подвеска слегка просела, когда я бросил тело на заваленный хламом пол. Его шляпа последовала за ним, и в тусклом свете фонарей заднего хода я накрыл его его же пончо, затем опустил борт и тихонько защёлкнул его. Заднее окно было маленьким овалом, покрытым грязью. Никто бы не смог ничего увидеть через него.

Я обошёл машину и запрыгнул на пассажирское сиденье. Вода сочилась из моих джинсов и пропитывала одеяло, покрывавшее сиденье. Аарон всё ещё был в той же позе.

— Поехали, приятель. Не слишком быстро, просто веди нормально.

Он переключил селектор на «Драйв», и мы тронулись. Прохладный ветерок из открытого окна ударил по моему шишковатому лицу, и, когда мы шлёпали по выбоинам, я наклонился и положил мачете под ноги.

Аарон наконец набрался смелости заговорить.

— Что там, сзади?

Не было смысла ходить вокруг да около.

— Тело.

— Упаси боже. — Его руки прошлись по волосам, глядя сквозь ветровое стекло, затем снова набросились на его бороду. — Упаси боже... Что случилось?

Я не ответил, но слушал, как скребёт щетина, когда его левая рука вытирала с лица невидимых демонов.

— Что мы будем делать, Ник?

— Я объясню позже, всё в порядке, это не драма. — Я старался, чтобы мой голос был медленным и спокойным. — Всё, что нам нужно, — это убраться отсюда, а потом я решу проблему, хорошо?

Включив свет в кабине, я нащупал в джинсах бумажник Однобрового и открыл его. У него было несколько долларов и удостоверение личности с фотографией, которое называло его Диего Паредес и говорило, что он родился в ноябре 76-го — через два месяца после того, как я поступил в армию. Там была обрезанная фотография его и, похоже, его родителей и, возможно, братьев и сестёр, все нарядные, сидят за столом, подняв бокалы к камере.

Аарон, очевидно, тоже это видел.

— Чей-то сын, — сказал он.

Разве не все они чьи-то сыновья? Я убрал всё обратно в отделения бумажника.

Его голова, очевидно, была полна миллиона и одной вещи, которую он хотел сказать.

— Нельзя ли отвезти его в больницу? Мы не можем просто держать его в