Последний свет - Энди Макнаб

он кричал в нескольких дюймах от моего лица. Я увидел его обнажённые зубы, когда он попытался укусить меня, и ударил его головой, чтобы оттолкнуть. Затем он закричал так громко мне в лицо, что я почувствовал силу его дыхания.

К этому моменту я уже не был уверен, держит ли он ещё мачете. Я чувствовал запах одеколона и гладкость его кожи на своей шее, когда он бился лицом, его тело извивалось и дёргалось.

Рана, должно быть, увеличилась, потому что он истекал на меня. Кровь прошла сквозь дыру в пончо, и я чувствовал тепло на руках. Я продолжал давить, прижимаясь к нему, используя ноги, чтобы удерживать его между собой и деревом.

Его крики становились тише, и я чувствовал его тёплую слюну на своей шее. Моя рука была практически внутри его живота, затаскивая туда и пончо. Я чувствовал запах содержимого его кишечника.

Он обмяк на мне и повалил меня на колени. Только тогда я вытащил руку. Когда «Лезерман» вышел, я оттолкнул его ногой, и он упал в позе эмбриона. Возможно, он плакал; я не мог точно сказать.

Я быстро отодвинулся, поднял мачете, которое он выронил, и сел, прислонившись к дереву, борясь за дыхание, невероятно радуясь, что всё кончено. Когда моё тело успокоилось, боль вернулась в ногу и грудь. Я подтянул разорванные джинсы на правой ноге и осмотрел повреждения. Порез был на задней части икры; рана была длиной всего около четырёх дюймов и не очень глубокой, но достаточно серьёзной, чтобы изрядно кровоточить.

Моя рука, сжимавшая «Лезерман», выглядела гораздо хуже, чем была на самом деле, из-за дождя, разбавившего его кровь. Я попытался выкинуть лезвие ножа, но это было трудно; моя рука дрожала, теперь, когда я ослабил хватку, и, вероятно, от шока тоже. В конце концов, мне пришлось использовать зубы, и когда лезвие наконец открылось, я использовал его, чтобы разрезать рукава спортивной куртки на мокрые полосы.

Из них я соорудил повязку, обмотав ногу, чтобы оказать давление на рану.

Я просидел в грязи добрых пять минут, дождевая вода стекала по лицу, в глаза и рот, капала с носа. Я смотрел на человека, всё ещё лежащего в позе эмбриона, покрытого грязью и листовым опадом.

Пончо задралось выше груди, как задранное платье, и дождь всё ещё барабанил по нему, как по малому барабану. Обеими руками он держался за живот; кровь блестела, просачиваясь сквозь щели между пальцами. Его ноги делали маленькие круговые движения, как будто он пытался бежать.

Мне было жаль его, но у меня не было выбора. Как только эта штука длиной в лезвие бритвы начала летать вокруг, это был либо он, либо я.

Я не испытывал особой гордости, но задвинул это чувство в мысленный контейнер и закрыл крышку, когда начал понимать, что это не местный лесоруб, на которого я наткнулся. Его ногти были чистыми и ухоженными, и хотя волосы были спутаны от грязи и листьев, я видел, что они хорошо подстрижены, с квадратным затылком и аккуратными бакенбардами. Ему было, наверное, чуть за тридцать, испанец, красивый, чисто выбритый. У него была одна необычная черта: вместо двух отдельных бровей — одна сплошная.

Этот парень не был фермером, он был городским, тем, кто стоял в кузове пикапа. Как сказал Аарон, эти люди не шутят, и он разрезал бы меня не задумываясь. Но что он делал здесь?

Я сидел и смотрел на него, пока темнело, а дождь и гром делали своё дело над пологом леса. Этот эпизод положил конец разведке, и нам обоим предстояло исчезнуть. Его точно хватятся. Может, уже хватились. Они начнут искать его, и если они знают, где он был, им не потребуется много времени, чтобы найти его, если я оставлю его здесь.

Я сложил свой окровавленный «Лезерман» и убрал его в чехол, гадая, представлял ли Джим Лезерман когда-нибудь, что его изобретение будет использовано так.

Я предположил, что забор теперь ближе, чем дорога: если я направлюсь к нему, у меня будет хоть что-то, чтобы выбраться из джунглей в темноте.

Дыхание Однобрового было поверхностным и частым, он всё ещё держался за живот обеими руками, его лицо исказилось от боли, он слабо бормотал что-то себе под нос. Я заставил его открыть глаза. Даже при таком слабом свете реакция зрачков должна была быть лучше; они должны были сужаться намного быстрее. Он точно умирал.

Я пошёл искать его шляпу, мачете в руке. Это была самая дешёвая модель, с пластиковой рукояткой, приклёпанной с обеих сторон к очень тонкой, покрытой ржавыми пятнами стали.

Что с ним делать, когда мы выберемся отсюда? Если он будет ещё жив, я не смогу отвезти его в больницу, потому что он расскажет обо мне, что предупредит Чарли и поставит под угрозу операцию. Я определённо не мог везти его к Аарону и Керри, потому что это скомпрометировало бы их. Всё, что я знал, — я должен убрать его из непосредственной близости. Потом что-нибудь придумаю.

Шляпа найдена, я вернулся к Однобровому, схватил его за правую руку и взвалил на плечи, как пожарный.

Он застонал и заохал и попытался жалко лягнуть меня.

Я схватил его правую руку и ногу и скрепил их вместе, слегка подпрыгивая, чтобы устроить его поудобнее на плечах. Небольшое количество кислорода, которое его травмы позволяли ему вдыхать, вышибло из него, что, несомненно, заставило его чувствовать себя ещё хуже, но я ничего не мог поделать. Пончо нависло мне на лицо, и мне пришлось его отодвинуть. Я схватил его шляпу, а затем, всё ещё держа мачете в руке, проверил компас и направился к линии забора.

Становилось гораздо темнее; я едва различал, куда ставлю ноги.

Я почувствовал что-то тёплое и влажное на шее, теплее, чем дождь, и предположил, что это его кровь.

Я сильно толкался, прихрамывая, останавливаясь время от времени, чтобы проверить компас. Ничто другое не имело значения, кроме как добраться до дороги и попасть на точку сбора. Через несколько минут я наткнулся на линию забора. Жуки достигали крещендо. Ещё через четверть часа станет совсем темно.

Впереди, на открытом полутемном пространстве, стояла стена дождя, с такой силой обрушивающаяся в грязь, что образовывала мини-кратеры. В доме уже горел свет, и в одной из зон, вероятно, в коридоре, огромная люстра сияла сквозь высокое окно. Фонтан был освещён, но я не видел статуи. Это было хорошо, потому что это означало, что они не видят меня.

Я прошёл вдоль забора несколько минут, мой груз постоянно цеплялся за ветки «подожди-минуту», так что мне приходилось останавливаться и пятиться, чтобы освободить его. Всё это время я не сводил