Сущность - Арно Штробель

его исключительно «герр Менкхофф» или «герр старший комиссар» — пригласил меня к себе на субботний вечерний гриль. Помню, он назвал это «открытием шашлычного сезона».

Что истинный повод для приглашения имеет мало общего с наступающим летом, я понял, когда около половины восьмого Менкхофф провёл меня в просторный сад — и я увидел Николь Клемент, стоявшую в нескольких шагах от террасы, возле уже дымящегося гриля.

На ней было лёгкое белое платье чуть выше колен, составлявшее головокружительный контраст с длинными чёрными волосами. Она была так хороша, что я не мог отвести от неё взгляда, пока не подошёл вплотную.

Когда я остановился перед ней, она чуть приподняла бокал с шампанским и произнесла:

— Добрый вечер, Александер Зайферт. Рада, что вы смогли прийти.

Это был один из тех редких мгновений, когда лёгкая улыбка тронула её губы. И я должен признаться: в ту секунду я мог бы влюбиться в эту женщину — что бы ни случилось прежде, — если бы не знал, что она с моим напарником.

Должно быть, я простоял перед ней целую вечность, не сводя глаз.

Лишь рука Менкхоффа, протянувшая мне такой же бокал, вывела меня из оцепенения. Я принял его и поблагодарил обоих за любезное приглашение.

Других гостей не было — и за весь вечер так никто и не появился. Я болтал с Менкхоффом о служебных пустяках, пока он орудовал у гриля, а Николь время от времени вставляла реплику-другую.

В какой-то момент, перевернув очередной стейк, Менкхофф поднял свой бокал — к тому времени мы оба давно перешли на пиво — и сказал:

— Коллега Зайферт, думаю, пора покончить с формальностями. Меня зовут Бернд.

Я согласился — с некоторым удивлением. И когда он предложил, чтобы мы с Николь тоже перешли на «ты», я не возражал. Однако уже при первом тосте мне стоило усилий назвать её по имени.

С тех пор ничего не изменилось. Не знаю почему.

 

С самого начала их отношений бывали дни, когда Менкхофф на службе казался рассеянным, задумчивым, а порой и откровенно подавленным. На расспросы он долгое время отвечал резко или не отвечал вовсе.

Впервые он приоткрылся мне в начале девяносто седьмого — к тому моменту они были вместе уже два года. В то утро он появился в кабинете лишь около девяти, невнятно буркнул «Доброе утро» и рухнул на стул. Тёмные круги под глазами и пепельная кожа не оставляли сомнений: он либо не спал вовсе, либо спал катастрофически мало.

— Всё в порядке? — спросил я, ожидая в лучшем случае раздражённого «Да, а что может быть не в порядке?»

Но он упёрся локтями в стол, запустил растопыренные пальцы обеих рук в волосы, а затем уткнулся лицом в ладони и замер так на несколько долгих секунд. Потом уронил руки на столешницу и произнёс:

— Я… Алекс, я часто не знаю, что думать о поведении Николь. Она такая… другая.

Я отложил ручку, которой правил распечатанный рапорт одного из молодых коллег, и откинулся на спинку кресла.

Если Менкхофф вот так, без предисловий, заговорил о личном — значит, дело серьёзное.

— В каком смысле? — осторожно спросил я.

Ощущение было как на деликатном допросе, где одно неверное слово или необдуманный вопрос способны задушить готовое признание в зародыше.

Некоторое время он молчал. Потом развернул стул в мою сторону.

— Мы вместе уже больше двух лет, а я совершенно не знаю Николь. Она никогда не говорит о себе. Спрашиваю про детство — молчит. Про юность — молчит. Где познакомилась с Лихнером — молчит. Просто закрывается наглухо.

Он помолчал и продолжил:

— Она рано потеряла родителей, её воспитывала тётка, которая теперь живёт где-то в Испании. Но знаю я это не потому, что она мне рассказала, а потому что сам навёл справки. Чёрт возьми, Алекс, мне пришлось проводить полицейское расследование, чтобы узнать хоть что-то о родителях собственной сожительницы. Ну разве это нормально?

То, что Николь Клемент была кем угодно, но не тем, что принято называть «нормальной», стало мне ясно довольно быстро. Меня скорее удивляло, что для моего напарника это оказалось сюрпризом.

— Может быть, у неё было несчастливое детство и она не хочет о нём говорить, потому что пытается забыть? — предположил я с осторожностью.

— Да, да, может быть, — отмахнулся Менкхофф. — Я пытался выйти на эту тётку, но испанцы не смогли сходу установить, где она живёт, и, судя по всему, не горят желанием стараться ради нас.

Он сделал паузу.

— Но… есть кое-что ещё. Если ты хоть кому-нибудь проболтаешься — я тебя убью, ясно?

Я промолчал.

— Она… ну, некоторые другие вещи с ней тоже очень непросты. Вещи, которые вообще-то должны быть частью отношений, понимаешь? Чисто… физически.

— Непросты? Или… вообще никак? — спросил я.

Мне казалось, что я пинцетом снимаю слова с собственных губ и кончиками пальцев передаю ему.

— Непросто, — сказал он.

И после долгой паузы добавил:

— Почти никак.

 

ГЛАВА 41.

23 июля 2009 года, 14:28.

 

Я вздрогнул от звука прямо у открытого окна «Ауди» и распахнул глаза. Менкхофф стоял у машины, тяжело дыша.

— Алекс, просыпайся, — нетерпеливо бросил он. — Двигай за руль.

Я со стоном перебрался через центральную консоль на водительское сиденье. Рубашка прилипла к мокрой от пота спине, и первое прикосновение к кожаной обивке оказалось неприятным. Я пристегнулся, пока Менкхофф грузно плюхнулся на пассажирское место.

Даже в тени свет казался нестерпимо ярким, но я знал — это пройдёт через несколько секунд. Я понятия не имел, сколько пролежал с закрытыми глазами, перебирая в памяти прошлое. Одно я знал наверняка: я не спал.

Я завёл двигатель.

— Какое же всё это дерьмо! — Бернд Менкхофф ударил кулаком по консоли.

Я вырулил задним ходом с парковки.

— Что случилось, Бернд?

— Дерьмо случилось, вот что. Она психически больна — вот что случилось.

Дыхание его по-прежнему было хриплым и прерывистым.

— Она не дала мне ни одного вразумительного ответа, Алекс. Я так и думал — скорее всего, она под какими-то препаратами. Бог знает, чем эта сволочь её пичкает. Кстати, это единственное, что она признала: что у неё сейчас некоторые трудности, потому что она часто путается в голове, и что Лихнер даёт ей из-за этого таблетки.

Он перевёл дух.

— Но самое жуткое впереди. Ты внимательно разглядывал те фотографии