Сущность - Арно Штробель

Он замолчал. Я не перебивал и дал ему столько времени, сколько было нужно.

— Я люблю свою жену, Алекс, а Луизу боготворю, ты это знаешь. Но… я до сих пор не забыл Николь. И никогда не забуду. А мысль о том, что с ней произошло… столько всего было мне непонятно. Может быть, кое-что прояснится, когда я прочту то, что лежит на заднем сиденье. Может, найдётся что-то, что… может, потом я пойму достаточно, чтобы помочь ей…

— Помочь в чём? Освободиться от него?

— Да, может быть. Вырваться от этого проклятого подонка.

Я видел, как сильно Бернд Менкхофф страдал в эту минуту.

— Хорошо, если ты считаешь, что это имеет смысл, — я помогу тебе просмотреть папки. Когда и где?

— Сегодня вечером, у меня дома. А сейчас нам нужно ещё кое-куда заехать.

— Куда?

— На Оппенхоффаллее.

ГЛАВА 38.

12 октября 1994 года.

Во время процесса над доктором Йоахимом Лихнером было заметно, что Марлис Бертельс с трудом решается отвечать на вопросы его адвоката, стоило тому повысить голос. Тем не менее её показания были ясными и недвусмысленными.

Мнимое противоречие относительно детской площадки она также разъяснила. Она настаивала на том, что ни разу не утверждала, будто наблюдала, как доктор Лихнер на площадке что-то подсовывал маленькой Юлиане. Она всегда говорила лишь о том, что видела его у площадки, имея в виду участок перед живой изгородью, который был виден из её окна.

И Менкхофф, и я по запросу прокурора подтвердили это.

Когда доктор Майерфельд задал вопрос о ссоре на соседском празднике, фрау Бертельс отреагировала на удивление уверенно. Она признала, что на празднике допустила действительно некрасивое замечание в адрес Николь Клемент, потому что молодая женщина никогда с ней не здоровалась. Это было несправедливо, но она сама это поняла и уже на следующий день извинилась — и перед доктором Лихнером, и перед его сожительницей. Лихнер, правда, яростно это отрицал, однако позднее Николь Клемент подтвердила слова соседки.

Она также заявила, что в ночь убийства Лихнер вернулся домой лишь около полуночи, а не в половине восьмого, как он утверждал. Показания о состоянии его автомобиля она давала сквозь слёзы. Было видно, что выстоять перед судьёй стоило ей огромных усилий.

Отягчающим обстоятельством стали и сохранённые в компьютере интернет-адреса, хотя Лихнер клялся, что сам никогда не заходил на педофильские сайты.

Мотив не удалось установить до конца, поскольку на теле девочки не было обнаружено следов сексуального насилия.

Всего после тринадцати дней слушаний доктор Йоахим Лихнер был признан виновным в том, что 25 января 1994 года лишил жизни четырёхлетнюю Юлиану Кёрприх, и приговорён к четырнадцати годам и шести месяцам лишения свободы.

То обстоятельство, что до этого момента Лихнер ни разу не привлекал внимания полиции и неоднократно выступал перед судом в качестве компетентного эксперта, доктор Майерфельд использовал столь искусно, что судья назначил наказание ниже требования прокуратуры о пожизненном заключении. У Лихнера оставалась надежда при хорошем поведении выйти условно-досрочно даже раньше срока.

В одном пункте доктор Лихнер оказался хотя бы отчасти прав: я не жил с уверенностью в том, что настоящий убийца разгуливает на свободе, — но и полностью исключить этого не мог.

ГЛАВА 39.

23 июля 2009 года, 13:36.

Мне нравилась атмосфера Оппенхоффаллее — этой аллеи с узкими высокими домами, чьи фасады были украшены каменными фигурами и колоннами, эркерами и маленькими полукруглыми балконами. В таких домах в девятнадцатом веке жили состоятельные ахенские купеческие семьи.

Старые могучие деревья, выстроившиеся шпалерами на широкой разделительной полосе между двумя полосами движения, отбрасывали на мостовую свои тени — причудливые двумерные силуэты с острозубчатыми контурами. В этой сбивающей с толку игре света и тени мне приходилось щуриться.

Квартира Николь Клемент располагалась на пятом этаже. Лифта не было, и до тяжёлой деревянной двери, отделявшей её жильё от лестничной площадки, вели девяносто две ступени. Когда начинаешь считать ступени, уже невозможно остановиться, пока не доберёшься доверху.

Когда после звонка Менкхоффа за дверью послышались шаги, я вдруг осознал, что втайне надеялся — её не окажется дома. Не знаю, почему мне было бы так легче. Возможно, потому, что эта предстоящая встреча между ней и Менкхоффом порождала во мне тягостное чувство.

Но она была на месте. Дверь открылась, и когда она предстала перед нами — рука на полуоткрытой двери, — всё было почти так же, как много лет назад, когда мы впервые оказались лицом к лицу с ней. Казалось, будто с каждой из девяноста двух ступеней мы отматывали назад по нескольку недель и в этот миг наконец вернулись в один из февральских дней тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

Николь ничуть не утратила своей хрупкой, ломкой красоты, но аура меланхолии, неизменно окутывавшая её, стала ещё ощутимее, печаль в глазах — ещё глубже. Я вспомнил чудовищные вещи, прочитанные в её медицинской карте, и незримый кулак вдавился мне в живот.

Неудивительно, что я ни разу не видел, чтобы Николь смеялась от души.

Чёрные волосы, теперь прошитые светлыми прядями, она носила заметно короче — они едва доставали до плеч.

Если наше появление и удивило её, она ничем этого не выдала. Точно так же, как тогда, она молча стояла на пороге. И всё-таки одно отличие было: пятнадцать лет назад её взгляд беспокойно метался между Менкхоффом и мной. На этот раз её глаза были прикованы к моему напарнику. Я не мог бы с уверенностью сказать, заметила ли она вообще моё присутствие.

— Николь, — произнёс Менкхофф. Голос его звучал хрипло.

Словно заговорил не он, а я, её взгляд оторвался от его лица, скользнул на мгновение в мою сторону и тотчас вернулся обратно.

— Да?

Это было всё. Никакого «Откуда ты узнал мой адрес?», никакого «Откуда ты взялся после стольких лет?» и уж тем более никакого «Рада тебя видеть». Просто тихое, печально выдохнутое хрупким голосом: «Да?»

Даже Менкхофф был явно обескуражен таким приветствием.

— Я… Мы хотели бы ненадолго с тобой поговорить, — сказал он. — У тебя найдётся минутка?

— Вы? — переспросила она. — Значит, по службе?

Я почувствовал, что этот вопрос обращён и ко мне — очевидно, потому что моё подсознание уловило разделение, которое она провела: личное — это Бернд Менкхофф, служебное — это Бернд Менкхофф плюс Александер Зайферт.

— Косвенно по службе, Николь, — ответил я, и по-прежнему её имя,