Сущность - Арно Штробель

Не Бахкаув, — подумал я и двинулся дальше.

— Разве это не безумие? — обратился я к Вольферту, который шагал рядом молча, с суровым лицом, глубоко засунув руки в карманы джинсов. — Все дети боятся Бахкаува — потому что он выглядит устрашающе. А ведь это совершенно напрасно: Бахкаув им ничего не делает. Бояться детям следовало бы нас, взрослых. Понимаете? Вот кто настоящие чудовища — эти мерзкие, извращённые ублюдки, которые не гнушаются с маленькой девочкой…

— Господин Зайферт, — перебил меня Вольферт и положил руку мне на предплечье, отчего я остановился, — прошу вас, люди уже оборачиваются.

Я посмотрел на него и осознал, что, должно быть, говорил слишком громко.

На площади Хоф, имеющей форму вытянутого треугольника, расположилось несколько кафе и баров. За узким концом площади виднелись вздымающиеся ввысь фрагменты громады Ахенского собора. Тесно стоящие высокие здания и сравнительно узкие проходы по обеим продольным сторонам и впрямь придавали этому месту атмосферу уютного внутреннего дворика.

Всё пространство было заставлено столиками под солнечными зонтами, между которыми оставались лишь узкие проходы, — и тем не менее я заметил Менкхоффа и Лихнера сразу, едва мы вышли на площадь. Они сидели у одного из самых приметных мест — возле остатков древнеримской колонной арки, в точности как описал мой напарник.

Не только Менкхофф, но и Лихнер встретил нас мрачным взглядом, и мне не составило труда представить, как он отреагировал на известие о нашем визите в его квартиру.

Когда мы подошли к столику, Лихнер поприветствовал нас соответственно:

— Ну и каково это — рыться в чужих личных вещах? Вам что-нибудь известно о понятии «ордер на обыск», господин старший комиссар?

Покалывание на лбу вспыхнуло с такой силой, какой я прежде почти не знал. Я рывком придвинул свободный стул от соседнего столика, сел и швырнул папку с документами Николь Клемент ему под нос.

— А каково это — психиатру вступать в связь с собственной пациенткой? Вам что-нибудь известно о понятии «сексуальное злоупотребление в рамках терапевтических отношений», господин доктор? Так что уберите свою спесь подальше — пока меня не стошнило.

Менкхофф растерянно переводил взгляд с меня на Вольферта; в его глазах застыл немой вопрос: что, чёрт возьми, со мной происходит?

На мгновение опешил и Лихнер, но тут же, казалось, взял себя в руки.

— Это было до начала наших отношений. Николь…

— Не несите чушь, доктор Лихнер. Во время нашего расследования вы показали, что состоите в отношениях с Николь Клемент уже два года. Это был девяносто четвёртый. Документы датированы девяносто третьим. Мне посчитать за вас, или справитесь сами?

К этому составу преступления добавляется ещё и то, что конфиденциальные медицинские данные ящиками валяются у вас дома в открытом доступе. За это мы тоже можем вас привлечь. Говорю один-единственный раз: либо вы немедленно прекращаете корчить из себя умника и начинаете сотрудничать, либо снова окажетесь за решёткой. Обещаю.

Лихнер умолк. Менкхофф ещё несколько секунд смотрел на меня, потом придвинул к себе документы Николь Клемент.

Мне хотелось бы подготовить его наедине к тому, что он прочтёт, но теперь это было невозможно. Листок, на котором все эти чудовищные подробности были изложены во всех деталях, лежал сверху.

Прошло всего несколько мгновений — Менкхофф вынул этот лист, молча поднялся и ушёл. Свернул за угол и скрылся из виду.

— Когда вы в последний раз видели Николь Клемент? — обратился я к Лихнеру.

— Я только что подробнейшим образом рассказал об этом вашему коллеге, пока вы потрошили мою квартиру. И повторять точно не собираюсь. Спросите у него.

Я понимал, что в эту минуту мне не удастся заставить его ответить даже на самые важные вопросы. Скорее всего, настаивая, я лишь доставлю ему удовольствие — дам повод для очередной отповеди.

И мы замолчали.

Молчание длилось, пока Лихнер вдруг не произнёс:

— Дело в сущности, господин Зайферт.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Что?

— В сущности. Вам нужно распознать сущность.

— Вы что, наркотиков наглотались? — спросил Вольферт у меня за спиной, и только тут я осознал, что он всё ещё стоит.

— Присядьте, пожалуйста, — бросил я ему и тут же повернулся обратно к Лихнеру. — Распознать сущность? Что вы имеете в виду?

— Вам угодно выслушать философскую лекцию об определении понятия «сущность»?

Его лицо вновь приняло невыносимо надменное выражение.

Покалывание на лбу.

— Да, мне угодно. Если вы бросаетесь здесь якобы умными словечками, потому что ваше самолюбие в очередной раз дало слабину, — да, тогда извольте объяснить. В противном случае — держите рот на замке.

Его взгляд… То, как его глаза впились в меня, как он пытался прочесть, что происходит у меня в голове… Пятнадцать лет назад он смотрел на меня точно так же. И улыбка, в которую изогнулись его губы, была той же самой — тогдашней.

— Под сущностью понимают неизменное свойство, которым всё сущее — в том числе и человек — непременно должно обладать, чтобы существовать, господин старший комиссар. В отличие от видимости, сущность описывает не искажённо истинное, исконно присущее вещи или индивиду. Подлинная сущность, таким образом, постигается не чувственным восприятием, а лишь размышлением. Так говорит Платон.

Я уловил не всё из того, что он изрёк, но счёл, что в общих чертах смысл мне понятен.

— Ладно. И что же вы хотите этим сказать — что мы должны распознать сущность?

— Вы разберётесь, господин старший комиссар. Непременно.

ГЛАВА 34.

18 февраля 1994 года.

— Понятия не имею, откуда это взялось.

Доктор Иоахим Лихнер отвёл взгляд от содержимого полиэтиленового пакета и посмотрел на Менкхоффа.

— Зато кое-что другое я знаю наверняка, господин старший комиссар: вы пытаетесь меня подставить.

Голос его звучал вновь довольно твёрдо, что подтверждало впечатление, сложившееся у меня сразу, как только мы с Менкхоффом вернулись в вестибюль. Адвокат Лихнера ещё не прибыл, но первоначальная растерянность исчезла — как и тот проблеск смирения, который я уловил, когда двое полицейских чуть ранее выводили его из кабинета.

Теперь он обратился ко мне:

— А вы в этом участвуете, да? У вас вообще есть совесть? Подумайте сами: стал бы я хранить резинку для волос этой девочки, если бы я её убил? Это же противоречит всякой логике.

— Я…

Договорить мне не удалось — Менкхофф